Подруга матери в гостях

Бывают в жизни совпадения, от которых хочется то ли материться, то ли молиться. И вот стоишь ты, двадцатипятилетний оболтус, посреди прихожей с открытым ртом, а на пороге — Инга Аркадьевна, лучшая подруга твоей матери. Та самая, которую ты последний раз видел лет десять назад, когда у тебя еще прыщи на лбу вскакивали быстрее, чем ты успевал их давить.

— Медвежонок! — всплеснула она руками, и чемодан ее с глухим стуком приземлился на пол. — Ну надо же, как вымахал!

Медвежонок. Опять. Ей-богу, существует тайный заговор женщин — называть меня при каждой встрече именно так. Хорошо хоть не «пупсик» и не «зайчик».

А ведь всё начиналось так безоблачно. Мать укатила в санаторий, благословляя меня на две недели полноправного владения квартирой. Две недели! Целых четырнадцать дней холостяцкой жизни с ночными посиделками за приставкой, пиццей на завтрак и запланированным визитом Алисы — гибкой девочки с параллельного потока, которая умела делать такие вещи языком, что учебники по анатомии краснели бы и закатывались в трубочку.

И вот — Инга Аркадьевна.

— Не помешаю? — Она уже скидывала легкий плащ, обнажая плечи в тонких бретельках сарафана. — Твоя мама ключи оставила, сказала — сын будет рад.

Мама. Святая женщина. Которая забыла предупредить. Классика.

— Конечно, не помешаете, — выдавил я, мысленно прощаясь с Алисой, ее гибким телом и тем самым языком.

Инга Аркадьевна улыбнулась, и я вдруг заметил то, чего категорически не замечал десять лет назад. А именно — Ингу Аркадьевну. Высокая, статная, с копной иссиня-черных волос, собранных в небрежный пучок на затылке. Ей было чуть за сорок, но цифры эти отказывались соотноситься с реальностью: гладкая смуглая кожа, точеные ключицы, длинная шея с бьющейся синей жилкой. И сарафан этот, темно-зеленый, струящийся, который держался на ней каким-то чудом и, кажется, исключительно из вежливости.

Я сглотнул. В штанах что-то шевельнулось, и я поспешно отвернулся к чайнику.

— Чай? Кофе?

— Кофе. Черный, без сахара. — Инга опустилась на стул, закинув ногу на ногу. — И покрепче. Я с дороги просто никакая. Душ принять можно?

— Конечно. Чувствуйте себя как дома.

Дежавю. Я уже говорил эту фразу. В прошлой жизни, наверное.

Она упорхнула в ванную, а я остался на кухне с туркой в одной руке и нехорошими мыслями в голове. За стеной зашумела вода. Член мой, скотина такая, отреагировал на звук раньше мозга, и через минуту я уже представлял, как струи скользят по ее смуглой коже, огибают грудь, спускаются к животу...

Твою мать. Это подруга матери. Возьми себя в руки.

Но руки, как назло, хотели брать совсем другое.

Я сделал кофе. Потом еще раз сделал кофе, потому что первый убежал. Мысленно обозвал себя идиотом, выпил залпом ледяной воды и уселся на балкон с сигаретой, хотя не курил уже года три. Заначка на черный день — в прямом смысле. Дым обжег горло, в голове немного прояснилось.

Инга вышла из душа через полчаса. Я как раз успел допить кофе и придать лицу выражение безмятежного спокойствия.

Выражение треснуло в ту же секунду.

Она стояла в дверном проеме, замотанная в одно полотенце. Одно полотенце, Карл! Не в халате, не в пижаме, а в белом махровом полотенце, которое заканчивалось ровно на середине бедра. С мокрых волос капало на плечи, капли сбегали вниз и исчезали в ложбинке между...

Я отвел глаза. Отвел. Правда.

Но через секунду они сами вернулись обратно.

— Жарко у тебя, — сказала она, обмахиваясь ладонью. — Кондиционер есть?

— Сломался.

Врал, конечно. Кондиционер работал исправно. Но в эту секунду мне показалось, что если я его включу, то лишу себя чего-то важного. Какого-то аттракциона, на который сам же купил билет.

Инга опустилась на диван, подобрав под себя ноги, и полотенце предательски поползло вверх. Ткань натянулась на бедрах, обрисовывая крутые изгибы, и я увидел тонкую полоску трусиков — черных, кружевных, совершенно не соответствующих образу «подруги матери».

— Кофе готов, — прохрипел я.

— Чудесно.

Она взяла чашку, сделала глоток, и капля кофе скатилась по губе на подбородок. Инга слизнула ее языком — медленно, как-то даже задумчиво, — и посмотрела на меня.

— А ты изменился, Медвежонок.

— Я уже не медвежонок.

— Да? — Она улыбнулась, и в глазах ее заплясали черти. — А кто же?

Повисла пауза. Такая, знаете, вязкая. Когда воздух между двумя людьми становится плотным и ощутимым, и каждый вдох дается с усилием.

— Просто Максим, — сказал я.

— Просто Максим, — повторила она, растягивая слова. — Хорошо, Просто Максим. Расскажи, чем дышишь.

И я рассказал. Сам не заметил как. Инга слушала так, как никто никогда не слушал — подавшись вперед, ловя каждое слово, вставляя короткие реплики и смеясь в нужных местах. Она сидела, подперев подбородок ладонью, и полотенце ее жило своей жизнью: то сползало с плеча, то задиралось выше, и я ловил себя на том, что теряю нить разговора.

А потом она встала — «принести еще кофе», — и полотенце упало.

Просто взяло и упало.

На пол.

Инга замерла на секунду, и я увидел ее всю. Высокую, смуглую, с тяжелой грудью и темными кружками сосков, с резко очерченными бедрами и тонкой полоской кружева, которая уже ничего не скрывала, а только подчеркивала. Время остановилось. Воздух стал стеклянным.

— Ой, — сказала она совершенно спокойно. И наклонилась.

Не присела, не отвернулась — именно наклонилась. Прямо передо мной. Медленно, плавно, как в кино с плохим сценарием и отличным режиссером. Я увидел ее грудь в ракурсе, от которого у любого мужика сорвало бы резьбу. Увидел позвоночник, убегающий вниз, и две изящные ямочки над поясницей. Увидел, как натянулись трусики на ягодицах, когда она согнулась.

Полотенце было поднято. Но не надето. Инга просто держала его в руке и смотрела на меня.

— Что, так и будешь сидеть?

Я встал. Сам не знаю зачем. Ноги сами подняли тело и понесли его вперед. Инга не отступала. Она стояла и смотрела на меня снизу вверх — а ведь была почти моего роста — и в глазах ее читалось... Что? Вызов? Любопытство? Голод?

— Инга Аркадьевна, — начал я.

— Инга, — перебила она. — Просто Инга. Хватит с меня «Аркадьевны».

— Инга...

Она положила ладонь мне на грудь. Прямо на сердце, которое колотилось так, что, наверное, было слышно на лестничной клетке. Ладонь была прохладной после душа, и от этого прикосновения по телу побежали мурашки размером с горошину.

— Ты слишком много думаешь, — сказала она.

И поцеловала меня.

Это был не робкий, пробный поцелуй. Не «а-давай-попробуем-и-посмотрим-что-будет». Это был поцелуй женщины, которая знает, чего хочет, и привыкла это получать. Глубокий, влажный, с привкусом кофе и еще чего-то — терпкого, пряного, от чего у меня поплыло в голове. Ее язык скользнул между моих губ, прошелся по зубам, и член мой встал с такой скоростью, что в глазах потемнело.

Я запустил руку в ее мокрые волосы, сжал их на затылке, и Инга тихо застонала мне в рот. Звук этот, низкий, гортанный, прошиб до самого паха. Другой рукой я провел по ее спине, чувствуя каждую позвонок, спустился ниже, сжал ягодицу. Плоть податливо ушла под пальцами, и Инга прижалась ко мне всем телом. Ее грудь, мягкая и тяжелая, сплющилась о мою грудную клетку, твердые соски царапнули кожу даже сквозь футболку.

— Футболка, — прошептала она, отрываясь от губ. — Сними. Сейчас же.

Я стянул футболку через голову, путаясь в рукавах, как идиот. Инга засмеялась — но не обидно, а как-то тепло, по-домашнему, — и помогла мне выпутаться. Потом провела ладонями по моей груди, животу, и я напряг пресс — чисто рефлекторно, как перед ударом.

— Хорош, — сказала она задумчиво. — Очень хорош.

И опустилась на колени.

Пальцы ее легли на ремень моих джинсов, расстегнули пряжку, молнию. Ткань поползла вниз, и член мой, освобожденный от плена, качнулся прямо перед ее лицом. Инга замерла. Глаза ее расширились, и в них мелькнуло что-то первобытное и голодное.

— Ого, — только и сказала она.

И взяла его в рот.

Я охнул. Это было... другое. Не как с девчонками моего возраста — суетливо, торопливо, «давай быстрее». Инга делала это медленно, со вкусом, будто пробовала дорогое вино. Она обвела языком головку, скользнула вниз по стволу, вернулась, вобрала глубже. Губы ее сомкнулись плотным кольцом, и я почувствовал, как кончик языка выписывает круги по уздечке — в том самом месте, которое у меня было гиперчувствительным. Ноги ослабели, я уперся ладонью в стену.

— Черт, Инга...

Она лишь промычала в ответ и взяла еще глубже. До самого горла. Я видел, как дернулся ее кадык, как расширились ноздри, но она не остановилась. Сделала паузу, привыкая, и начала двигаться. Медленно, размеренно, с легкими вращательными движениями головы, от которых ствол натирался о небо и язык одновременно. Пошлый влажный звук заполнил комнату. Я смотрел сверху вниз на ее черные волосы, рассыпавшиеся по моему животу, на голую спину, на округлые ягодицы, обтянутые кружевом, и не верил своему счастью.

Она остановилась так же внезапно, как начала. Выпустила член изо рта с тихим чпоком и посмотрела на меня снизу вверх. Губы раскраснелись, глаза блестели, на подбородке — нитка слюны.

— Не хочу, чтобы все закончилось так быстро, — сказала она хрипло.

И встала. И повела меня в спальню. Трусики она сняла сама — просто стянула вниз и перешагнула, отбросив в сторону босой ногой. Легла на кровать, раскинув руки. Грудь ее разлилась по ребрам, и соски смотрели в потолок, твердые, как камешки.

— Иди сюда, — прошептала она.

Я навис над ней, уперев руки по обе стороны от плеч. Инга обхватила меня ногами за талию, и я почувствовал жар ее промежности. Мокрую, горячую, раскрытую. Головка скользнула по половым губам, и Инга выгнулась навстречу.

— Не тяни, — выдохнула она. — Я и так ждала... Очень долго ждала...

Я вошел. Медленно, по сантиметру, чувствуя, как стенки ее влагалища обхватывают член, сжимаются, пульсируют. Она была узкая, невероятно узкая для сорокалетней женщины, и горячая, как печка. Я замер на середине, давая ей привыкнуть, и Инга благодарно погладила меня по плечу.

— Давай... еще...

Толчок. Еще один. Я вошел до конца, коснувшись головкой шейки матки, и Инга вскрикнула. Но это был не крик боли — крик чистого, незамутненного удовольствия.

— Да!.. Так... Еще!

Я начал двигаться. Сначала плавно, размеренно, но с каждым толчком ритм нарастал. Инга стонала в голос, с каждым выдохом издавая короткое «ах», и эти «ахи» складывались в непрерывную мелодию. Ногти ее впивались мне в спину, пятки лупили по ягодицам, подгоняя. Я опустил голову и взял губами сосок — твердый, солоноватый от пота, — и Инга закричала. Громко, не сдерживаясь. Влагалище ее сжалось в спазме, и я почувствовал, как по члену течет ее сок — горячий, обильный.

— Кончаю... О господи... Кончаю!..

Я трахал ее, пока оргазм сотрясал ее тело, и это было похоже на езду без амортизаторов по стиральной доске. Ее трясло, колотило, она выкрикивала бессвязные слова, и я чувствовал себя богом. Нет — больше. Тем, кто дарит это наслаждение.

Когда судороги стихли, я остановился, давая ей отдышаться. Инга лежала с закрытыми глазами, тяжело дыша, и по вискам ее стекали капельки пота.

— Это... было... — она не закончила.

— Это было не всё, — сказал я.

Перевернул ее на живот, подложил под бедра подушку, приподнимая задницу. Ягодицы ее — тугие, смуглые — блестели от пота и смазки. Я развел их в стороны и увидел маленькую тугую дырочку, которая пульсировала в такт сердцебиению.

— Ты же не... — начала она.

— Тихо.

Я наклонился и провел языком по ее промежности. От клитора до ануса — медленно, с нажимом. Инга всхлипнула и уткнулась лицом в простыню. Запах ее сводил с ума — мускусный, пряный, женский. Я вылизывал ее, как мороженое в жаркий день, и язык мой проникал во все складочки и щелки. Она стонала в голос, и простыня под ней стала мокрой — то ли от слюны, то ли от слез наслаждения, то ли от всего сразу.

— Теперь можно и туда, — шепнул я, когда дыхание мое снова стало ровным.

Приставил головку к сжатому колечку и начал давить. Медленно, очень медленно. Инга замерла, перестав дышать. Колечко поддавалось неохотно — тугое, девственно-узкое, — но смазки было достаточно. Я вошел на сантиметр, другой, третий...

— Боже... — выдохнула она. — Какой у тебя... большой...

Я замер, давая ей привыкнуть. Постоял так с минуту, чувствуя, как анус ее пульсирует вокруг ствола, сжимается и снова расслабляется. Потом начал движение. Анальная щелка была еще уже, чем вагина, и ощущения — ярче, острее. Я трахал ее медленно, плавно, почти полностью выходя и снова погружаясь до упора. Инга кричала в простыню, и крик этот был приглушенным, но от того еще более эротичным.

Она кончила снова. На этот раз — бурно, с криком, который пробился даже сквозь ткань. И в этот момент я тоже сорвался. Оргазм накатил волной — горячей, ослепляющей, — и я излился в нее глубоко, заполняя спермой ее нутро. Мы лежали обессиленные, мокрые, переплетенные, и сердце колотилось где-то в горле.

— Это было... — снова начала она.

— Не говори, — перебил я.

И мы просто лежали и смотрели, как за окном зажигаются огни.

Остаток недели прошел как в тумане. Инга готовила мне завтраки — блинчики, сырники, омлеты с зеленью, — и каждое утро я просыпался от запаха кофе и чего-то печеного. Днем она гуляла по городу, а вечером возвращалась — с бутылкой вина, с новой покупкой, с шальным блеском в глазах. И каждая ночь была... другой. Нежной, страстной, грубой, смешливой. Мы трахались в душе, на кухне, на балконе (соседи, простите), в позах, названия которых я не знал, но которые она показывала с непринужденностью опытной куртизанки.

А потом она уехала. Так же внезапно, как появилась. Оставив записку на столе: «Медвежонок, ты — лучшее, что случилось со мной за последние десять лет. П.С. Маме — ни слова :)».

Я сидел с чашкой чая, смотрел на записку, и внутри меня воевали два чувства. Первое — благодарность. Второе — легкая паника. Потому что через три дня возвращается мама. И у нее есть еще одна подруга. Которая, кажется, тоже меня помнит.

Медвежонком.

Любите и будьте любимы.