Уход за зрелой тёткой

Моя тётка, мамина сестра, жила одна в двушке на окраине, в панельке, у самого лесопарка. Муж у неё умер лет пять назад, наследники разъехались кто куда, сын в Питер, дочь вообще в Турцию вышла замуж и уехала. Так что когда её в начале зимы хватил инсульт, стало понятно, что одной ей не вытянуть. Мама моя тогда как раз сломала руку, ухаживать не могла, и меня попросили посидеть с тёткой, пока она не оклемается хоть немного. Я как раз был между работами, только уволился из одной конторы, где платили копейки, а новую ещё не нашёл. В общем, согласился.

Тётка моя, Валентина Сергеевна, ей было пятьдесят три, но выглядела она моложе своих лет, по крайней мере пока не слегла. Полная, но не рыхлая, а такая плотная, сбитая, с крупными сиськами, которые она всю жизнь прятала в бабские халаты и кофты на размер больше. Волосы красила в тёмно-каштановый, коротко стригла. Лицо круглое, добродушное, с ямочками на щеках. После инсульта левая сторона у неё плохо слушалась, речь немного заплеталась, но мозги остались ясные. Лежала она в своей спальне, в кровати с металлическими спинками, ещё советской, с панцирной сеткой, которая скрипела на все лады.

Первые недели я только и делал, что менял ей памперсы, помогал садиться на судно, мазал пролежни, кормил с ложки, поил через трубочку. Было не до чего. Она стеснялась, отворачивалась, когда я её подмывал, просила выйти, когда надо было по-большому. Я выходил, ждал под дверью, потом возвращался, выносил утку, мыл, проветривал. Всё это было обыденно, почти механически. Руки делали, голова не включалась.

Потом, ближе к Новому году, ей стало легче. Она уже могла сама переворачиваться, держать ложку в правой руке, даже читать с планшета, который я ей подносил. Речь почти восстановилась, только иногда она забывала слова и злилась на себя. Тогда же я впервые обратил внимание на то, что под одеялом у неё не просто «тело больной женщины», а вполне себе бабское тело. Одеяло сползло как-то утром, когда я принёс ей чай. Она спала на боку, правая сиська вывалилась из расстёгнутой ночнушки, большая, тяжёлая, с крупным соском, в мелких морщинках. Я поставил чашку на тумбочку, одёрнул одеяло, но в голове что-то щёлкнуло. После этого я стал присматриваться.

Она носила ночнушки на пуговицах, которые я сам ей покупал, потому что старые она уже не могла надевать через голову. Купил я ей, честно сказать, не подумав, несколько штук, все с глубоким вырезом, потому что других в магазине не было. И вот когда она садилась на постель, опираясь на подушки, вырез распахивался, и я видел ложбинку между сисек, а иногда и половину груди. Она это замечала, краснела, пыталась запахнуться, но я делал вид, что ничего не вижу, подавал ей кашу или таблетки.

Дальше больше. Я стал замечать, как она смотрит на меня, когда я в одних трусах выхожу из ванной после душа. Квартира маленькая, коридор узкий, я не думал, что она видит. А она видела. Однажды я поймал её взгляд — она смотрела на мой пах, потом быстро отвела глаза и сделала вид, что читает в планшете. У меня стояк начался мгновенно, я ушёл в свою комнату и там дрочил, представляя её большие сиськи и её полные ляжки, которые я видел, когда помогал ей вставать с судна.

Через пару дней я помогал ей встать, чтобы пересадить в кресло у окна. Она была в ночнушке, без трусов, потому что так было проще, и когда я её приподнял, то почувствовал бедром её лобок через тонкую ткань. Она ахнула, вцепилась в мои плечи, а я, вместо того чтобы отпустить, прижал её к себе и поцеловал в губы. Она замерла. Глаза у неё стали круглые. Я целовал её жадно, в шею, в щёки, в губы, а рукой уже залез под ночнушку и мял её сиську, тяжёлую, тёплую, с крупным соском, который мгновенно затвердел.

Она прошептала: «Ты что, сдурел? Я же больная». Я ответил: «Ты не больная, ты самая красивая». И это была правда, потому что в тот момент я не видел ни её болезни, ни её возраста, я видел только её тело, которое хотел. Я подхватил её на руки, отнёс обратно на кровать, она вцепилась в мою шею, и я лёг на неё сверху, продолжая целовать и мять сиськи. Она стонала. Я стащил с неё ночнушку через голову, она не сопротивлялась. Потом стянул свои спортивные штаны, член стоял колом, я провёл головкой по её половым губам, они были мокрые. Она сказала: «Подожди, я давно не…». Я не стал ждать, просто вошёл, и она вскрикнула, но тут же обхватила меня ногами, насколько могла, и я начал трахать её, сначала медленно, потом быстрее. Кровать скрипела, панцирная сетка звенела, тётка моя стонала в голос, уже не стесняясь. Я кончил в неё, и она кончила почти одновременно, я это почувствовал по тому, как её влагалище сжалось вокруг моего члена.

После этого я лежал на ней, тяжело дыша, а она гладила меня по голове и молчала. Потом сказала: «Вот дурак. А если я залетела?». Я засмеялся, потому что в пятьдесят три залететь — это надо постараться. Она тоже засмеялась, и мы лежали так ещё долго, пока ей не захотелось в туалет.

С этого дня всё изменилось. Я уже не просто ухаживал за ней, я спал с ней почти каждую ночь. Сначала только вагинально, потом она сама попросила попробовать её в зад. Встала на четвереньки, я смазал её кремом, который остался от пролежней, и вошёл в анал. Ей было больно, она кусала подушку и скулила, но потом, когда я немного подождал и начал двигаться медленно, ей понравилось. Она даже попросила не кончать в попу, потому что боялась, что потом будет неудобно, но я всё равно кончил, и ей пришлось терпеть, пока я вынимал член и она шла в ванную.

Минет она сделала мне впервые на кухне, когда я мыл посуду. Подошла сзади, запустила руку в мои штаны, вытащила член и стала его гладить. Я обернулся, а она уже опустилась на колени и взяла его в рот. Сосала совсем неумело, зубами задевала, но мне было плевать, я смотрел на неё сверху, на её седую голову, на то, как её губы скользят по стволу, и кончил ей в рот. Она не проглотила, выплюнула в раковину, сказала: «Гадость какая». Но потом делала это ещё много раз, и в конце концов научилась глотать.

Через месяц она уже ходила с палочкой, сама готовила, даже выходила в магазин. Я остался у неё, потому что официально числился как ухаживающий, да и работу не нашёл. Мы спали вместе в её кровати, я приноровился к скрипу сетки, она приноровилась к моему храпу. Она говорила, что это всё неправильно, что она старуха, а я молодой, но когда я её трахал, она об этом не вспоминала. Иногда мы делали это днём, когда она принимала ванну. Я заходил якобы помочь, а на самом деле мы трахались в ванной, вода плескалась на пол, соседи снизу стучали по батарее, но нам было плевать.

Сейчас она почти восстановилась, только левая рука ещё плохо работает, и ходит она с палочкой. Я всё ещё у неё живу. Работу искать не тороплюсь. Она иногда говорит, что мне надо устраиваться, что она не вечная, но я знаю, что она не хочет, чтобы я уходил. И я не хочу. Мне нравится её зрелое тело, её большие сиськи, её жопа, которая стала даже больше, потому что она мало двигается. Мне нравится, как она стонет, как скулит, когда я вхожу в неё, как она просит не останавливаться, как она краснеет, когда я шлёпаю её по заднице. Она моя тётка, да, но это уже не имеет значения. Она просто моя Валентина Сергеевна, моя вкусная, тёплая, мягкая женщина, которую я трахаю почти каждый день и буду трахать, пока она не скажет «хватит». А она точно не скажет.