Жена уговорила на мжм с братом

Брат мой, Димка, младше меня на три года, и сколько я себя помню, он всегда был рядом. В юности вместе бухали на лавочке у подъезда, делились сигаретами и рассказывали друг другу про девчонок, которые нас тогда интересовали. Потом я женился на Насте, переехал в свою квартиру, а Димка так и остался в родительской двушке на другом конце города. Но связь мы не потеряли — он приезжает к нам почти каждые выходные, то помочь с ремонтом, то просто посидеть, пива попить, повспоминать старое. Я всегда был рад его видеть, и Настя тоже — она вообще быстро приняла его в нашу семью, готовила на него как на родного, смеялась над его шутками, и мне это нравилось. Мне казалось, у нас всё хорошо, по-настоящему хорошо, как у нормальных людей.

Я и не думал никогда ни о чём таком, даже в голову не приходило, пока Настя однажды не сказала мне прямо в лицо, без предисловий, когда мы лежали в кровати и она уже почти засыпала:

— А Димка на меня смотрит.

Я тогда только плечами пожал и пробурчал что-то вроде «ну смотрит и смотрит, мало ли кто на тебя смотрит, ты у меня красивая». Мне и вправду показалось это ерундой, я даже глаза не открыл. Но Настя не отставала. С того вечера она стала замечать всё: как Димка задерживает взгляд, когда она наклоняется над столом, чтобы протереть крошки, как садится поближе к ней на диване, когда мы смотрим кино, как его рука «случайно» касается её коленки, когда они вместе моют посуду после ужина. Она рассказывала мне это шёпотом, с каким-то странным возбуждением, и я видел, что её это волнует. Меня это начало раздражать — не то чтобы я ревновал, но слушать про то, как мой родной брат пялится на мою жену, было неприятно. Я даже начал подумывать, не поговорить ли с Димкой, но потом решил, что это бред и я просто себя накручиваю.

А потом я и сам начал присматриваться. И увидел. Димка действительно смотрел на неё не как на жену брата — он смотрел на неё как мужик, который хочет бабу. В его взгляде была та самая голодная, тяжёлая заинтересованность, которую я раньше замечал у него только в молодости, когда он смотрел на девчонок, которые ему нравились и с которыми, как он знал, ничего не выйдет. И Настя смотрела на него точно так же. Я видел, как она краснеет, когда он случайно дотрагивается до неё, как поправляет волосы, когда он входит в комнату, как её голос становится мягче и тише в его присутствии. Она никогда не делала ничего откровенного, никогда не переходила границ, но это напряжение между ними висело в воздухе, и я, идиот, не понимал, что с этим делать.

И вот однажды вечером, когда Димка уехал домой, а мы с Настей остались вдвоём на кухне, она подошла ко мне сзади, обняла за плечи и тихо, прямо в ухо, сказала:

— Я знаю, ты это чувствуешь. Я не буду врать — он мне нравится. И я знаю, что нравлюсь ему. И ты знаешь.

Я молчал. Не потому что не знал, что ответить, а потому что боялся сказать что-то не то. Настя обошла меня, села напротив и посмотрела мне в глаза. В её взгляде не было стыда, не было вины — только какое-то спокойное, взрослое ожидание, будто она уже всё решила и ждала только, когда я догоню.

— Я не хочу тебе изменять, — сказала она. — Я хочу, чтобы ты сам этого захотел. Чтобы ты был рядом. Чтобы ты видел. Понимаешь?

Я не понимал. Точнее, понимал, но не хотел признаваться себе в том, что понимаю. Мы просидели на кухне до глубокой ночи, разговаривали, спорили, молчали, снова разговаривали. Она не давила, не умоляла, не ставила ультиматумов — просто говорила, что хочет, чтобы я подумал. Что если я соглашусь, то всё будет по-честному, без вранья и без тайн. А если не соглашусь — она примет это и никогда больше не заговорит об этом. Я пообещал подумать. И следующие несколько дней думал только об этом.

Я думал об этом три дня. На работе, в машине, перед сном — даже пиво перестал пить, чтобы голова была ясной. И чем больше думал, тем меньше во мне оставалось злости и тем больше становилось какого-то странного, почти спортивного интереса. Я вспоминал её слова, её лицо, когда она это говорила, и понимал, что она не шутила. Она действительно хотела Димку. И хотела, чтобы я при этом был рядом. Может, это было больное, может, неправильное — но это было честно. А честность я всегда уважал больше, чем видимость благополучия.

На четвёртый день я позвонил Димке и сказал, что в субботу мы с Настей хотим посидеть, и пусть он приезжает, как обычно. Он согласился без вопросов, даже обрадовался. Я повесил трубку и почувствовал, как внутри всё сжалось — но не от страха, а от того, что пути назад уже нет.

В субботу Настя готовила, как будто ничего не происходило, но я видел, что она нервничает. Она дважды перепутала специи, один раз чуть не порезалась, и всё время поглядывала на меня, будто спрашивала разрешения. Я не говорил ей ничего конкретного, не объявлял план, не расписывал, что будет. Просто сказал утром, что Димка приедет и что я решил. Она кивнула, и больше мы к этому не возвращались.

Он приехал в семь, с вином и тортом, как всегда. Обнял меня, поцеловал Настю в щёку — слишком долго, как мне показалось, — и мы сели ужинать. Разговор шёл вяло, про работу, про машину, про какую-то ерунду, и я чувствовал, что и Настя, и Димка ждут чего-то, хотя ни один из них не знал точно, чего именно. Я подливал вино, мы смеялись над какой-то старой историей из жизни, и постепенно напряжение начало уходить, уступая место тому самому вечеру, который бывал у нас сотню раз.

Только в этот раз я смотрел на них другими глазами. И видел то, чего раньше не замечал или не хотел замечать.

После ужина мы перебрались в комнату, как обычно, и я поставил какой-то фильм, который никто из нас не собирался смотреть. Настя села в кресло, поджав ноги, Димка устроился на диване, а я — в кресле напротив, так, чтобы видеть обоих. Разговор продолжался, но уже тише, с паузами, которые становились всё длиннее. Я налил себе ещё вина и сказал, что схожу на балкон покурить. Просто мне нужно было выйти. Просто мне нужно было дать им остаться вдвоём.

Я стоял на балконе, смотрел на огни соседних домов и слушал, как за спиной, в комнате, что-то тихо говорится, потом смех, потом снова тишина. Минут через десять я вернулся. Фильм всё ещё шёл, но никто на него не смотрел. Настя сидела на диване рядом с Димкой — не в кресле, а именно рядом, плечом к плечу. Его рука лежала на спинке дивана за её спиной, почти касаясь её волос. Она держала бокал, но не пила, просто крутила его в пальцах и смотрела куда-то в сторону окна. Когда я вошёл, оба вздрогнули — едва заметно, но я это увидел.

Я сел обратно в кресло и сказал как можно спокойнее:

— Ну что, может, ещё по одной?

Димка кивнул слишком быстро. Настя встала, чтобы принести бутылку, и когда она проходила мимо Димки, он чуть подался вперёд, и его ладонь на секунду легла ей на бедро — вроде бы случайно, вроде бы чтобы пропустить её. Она не отшатнулась. Я это видел. И понял, что если сейчас ничего не скажу, то всё просто случится само собой, а я так не хотел. Я хотел, чтобы это было по-честному, чтобы все трое знали, что происходит.

Когда Настя вернулась с бутылкой, я встал, взял её за руку и усадил к себе на колени. Она удивлённо посмотрела на меня, но не сопротивлялась. Димка смотрел на нас обоих, и в его глазах было что-то среднее между вопросом и надеждой. Я обнял жену одной рукой за талию, другой взял её за подбородок и повернул к себе.

— Ты уверена, что хочешь этого? — спросил я тихо, так, чтобы Димка слышал.

Она посмотрела мне в глаза, потом перевела взгляд на Димку, потом снова на меня. И кивнула.

— Да.

Я посмотрел на брата. Он сидел, вцепившись в подлокотник, и явно не понимал, что ему делать — то ли встать и уйти, то ли остаться и ждать. Я усмехнулся и сказал:

— Ну что, Димон, ты же не просто так к нам каждые выходные ездишь.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я его перебил:

— Расслабься. Я всё знаю. И я не против. Только давай без вранья, без «случайностей» и без «я не хотел». Хочешь мою жену — так и скажи.

Димка молчал секунды три. Потом сглотнул и хрипло, глядя прямо на меня, произнёс:

— Хочу.

Настя у меня на коленях глубоко вздохнула и прижалась ко мне сильнее. Я почувствовал, как её пальцы впились мне в плечо. И понял, что обратной дороги нет.

Я похлопал Настю по бедру, и она медленно, как будто во сне, поднялась с моих колен. Димка смотрел на неё снизу вверх, не двигаясь, и я видел, как у него на шее ходит кадык. Она стояла посреди комнаты, между нами двумя, и не знала, куда деть руки — то складывала их на груди, то опускала, то снова поднимала. Я остался сидеть в кресле. Мне почему-то хотелось, чтобы первый шаг сделал не я, чтобы это началось без моего прямого участия — так, будто я просто зритель, который в любой момент может уйти или остаться.

Димка наконец встал. Он был выше меня на полголовы, и когда он подошёл к Насте, она стала казаться совсем маленькой. Он не стал хватать её, не стал лезть целоваться — просто взял её за руку и потянул к себе. Она сделала шаг, потом ещё один, и вот уже стояла вплотную к нему, упираясь ладонями ему в грудь. Он наклонился и поцеловал её в шею, чуть ниже уха. Настя вздрогнула и запрокинула голову. Я смотрел на это и чувствовал, как во мне поднимается что-то тяжёлое и горячее, чему я не мог придумать названия. Это не была ревность. И это не было только возбуждение. Это было что-то третье, для чего я не знал слова.

Он целовал её шею, потом ключицы, потом потянул вниз молнию на её платье. Платье было домашнее, лёгкое, и оно сползло почти сразу, обнажив плечи и грудь в простом чёрном лифчике. Димка отстранился на секунду, посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на меня — проверяя, не передумал ли я. Я кивнул. Он расстегнул лифчик одной рукой — ловко, как будто делал это сотню раз, — и грудь Насти вывалилась ему в ладони. Она охнула и вцепилась ему в плечи, а он начал мять её грудь, сжимать соски, наклоняться и брать их в рот по очереди. Настя закрыла глаза и начала тихонько постанывать, негромко, но я слышал каждое её дыхание, потому что в комнате больше не было ни звука.

Я расстегнул ширинку и достал член. Он уже стоял, я даже не заметил, когда это произошло. Я начал медленно подрачивать, глядя на них, и Димка, увидев это краем глаза, как будто получил разрешение на большее. Он опустился перед Настей на колени, стянул с неё платье вместе с трусиками и уткнулся лицом ей между ног. Настя вскрикнула и схватила его за волосы. Я видел, как его язык работает в её киске, как её бёдра дёргаются и сжимаются, как она пытается оттолкнуть его голову, но не отталкивает. Через минуту она уже стояла еле держась, и Димке пришлось придерживать её за попу, чтобы она не осела на пол.

Он поднялся, вытер рот тыльной стороной ладони и начал снимать штаны. Настя смотрела на меня, и в её глазах был тот самый вопрос, который она задала мне четыре дня назад. Я встал с кресла, подошёл к ней, обнял сзади за плечи и сказал прямо в ухо:

— Всё нормально. Я здесь.

Димка спустил штаны до колен, и его член выскочил наружу — толстый, с крупной головкой, чуть темнее кожи. Настя посмотрела на него и облизнула губы. Я почувствовал, как она дрожит. Димка подошёл вплотную, приподнял её за бёдра, и она обхватила его ногами. Он прижал её к стене и вошёл. Настя громко, протяжно застонала и вцепилась ему в шею. Я стоял в полуметре и смотрел, как член моего брата входит в мою жену — медленно, потом быстрее, потом ещё быстрее. Он трахал её у стены, а она подмахивала ему навстречу, и её стоны становились всё громче. Я снова взялся за свой член и уже не просто подрачивал, а дрочил в такт их движениям.

Димка кончил достаточно быстро — зарычал, резко вытащил член, залив её спину спермой. Настя ещё секунду подрожала и обмякла у него на руках. Он опустил её на пол, и она села на ковёр, растрёпанная, красная, с блестящими глазами. Я подошёл, взял её за подбородок и посмотрел на неё сверху вниз.

— Ну как? — спросил я.

Она улыбнулась и, не говоря ни слова, наклонилась и взяла мой член в рот.

Она сосала у меня так, как давно уже не сосала — жадно, глубоко, не отрываясь. Я стоял, запустив пальцы ей в волосы, и смотрел вниз, на то, как её губы скользят по стволу, как она закатывает глаза и постанывает, не выпуская член изо рта. Димка сидел на полу рядом, тяжело дышал и смотрел на нас обоих. Его член ещё был мокрый от неё, и он медленно его поглаживал, восстанавливаясь.

Я не хотел кончать ей в рот — я хотел её трахнуть. Поэтому я вытащил член, поднял Настю с колен и повёл к дивану. Уложил её на спину, раздвинул ноги. Киска у неё была красная, растянутая, вся в её собственных соках. Я вошёл сразу, без предисловий, и она выгнулась дугой. Было скользко и горячо, и я начал трахать её жёстко, так, как мне хотелось с самого начала этого вечера, пока я сидел в кресле и смотрел. Настя стонала в голос, уже не сдерживаясь, и я краем глаза видел, как Димка снова начал дрочить.

Я не успел ничего сообразить, как он поднялся и подошёл к нам. Он встал на колени рядом с диваном, и я понял, что он хочет. Настя тоже поняла. Она посмотрела на меня, и я кивнул. Димка приподнял её ноги, я остался внутри, и он начал пристраиваться сзади. Когда головка его члена упёрлась ей в задницу, Настя замерла и вцепилась мне в плечи.

— Тише, тише, — сказал я ей. — Расслабься.

Он вошёл медленно, но Настя всё равно вскрикнула — резко, высоко, почти жалобно. Я чувствовал через стенку, как его член двигается внутри неё, и это было странное, ни на что не похожее ощущение. Мы начали двигаться вместе — я в киску, он в попку, — и Настя через минуту перестала кричать и начала стонать, длинно и низко, как будто её выключили и включили заново. Ей было больно и хорошо одновременно, я это видел по её лицу, и от этого мне самому становилось хорошо до умопомрачения.

Димка снова долго не продержался — он кончил в неё второй раз, в задницу, и вывалился весь, тяжело дыша. Я остался один. Я перевернул Настю на живот, поставил её на четвереньки и вошёл в киску сзади. Она уже почти не соображала, просто лежала лицом в диванную подушку и подмахивала мне, пока я не кончил — глубоко, с рычанием, вцепившись ей в бёдра так, что остались следы.

Я вытащил член и сел на пол, привалившись к дивану. Настя сползла рядом, положила голову мне на плечо и закрыла глаза. Димка сидел напротив, голый, потный, с абсолютно обалдевшим лицом. Никто не говорил ни слова. Было слышно только, как мы все втроём дышим.

Потом Настя тихо сказала, не открывая глаз:

— Я схожу в душ.

Она встала и ушла, оставив нас с Димкой вдвоём. Мы сидели молча, и я вдруг понял, что не чувствую ни злости, ни ревности, ни даже неловкости. Только какую-то пустую, спокойную усталость. Димка посмотрел на меня и сказал хрипло:

— Тох, ты это… нормально?

— Нормально, — ответил я. И это была правда.

Мы ещё посидели минут десять, пока Настя не вернулась из душа. Она вышла в халате, с мокрыми волосами, и молча села между нами на пол. Димка приобнял её за плечи, она привалилась к нему, а я смотрел на них и думал, что вот сейчас, наверное, должно стать неловко, должно нахлынуть что-то тяжёлое — вина, стыд, злость. Но ничего не приходило. Было тихо и пусто, как бывает после хорошей драки или после долгой дороги.

Димка уехал под утро. Я проводил его до двери, он обувался в прихожей, не глядя мне в глаза, и я хлопнул его по плечу.

— В следующие выходные приезжай, — сказал я.

Он поднял на меня взгляд, кивнул и вышел. Дверь закрылась, и я остался один в квартире, где всё ещё пахло сексом и вином. Настя спала в спальне, раскинувшись на кровати, и я лёг рядом, не стал её будить, просто лёг и уставился в потолок. В голове было на удивление спокойно. Я даже не пытался ничего анализировать или оправдывать. Просто лежал и слушал, как она дышит.

Через пару дней Димка позвонил — спросил, как дела, будто ничего не произошло. Мы поговорили про работу, про машину, про отца, которому нужно помочь с дачей. Я не чувствовал ни фальши, ни напряжения. Настя вела себя как обычно — готовила, смеялась, смотрела со мной сериалы. Только иногда, когда мы оставались вдвоём, она смотрела на меня чуть дольше, чем раньше, и в этом взгляде была не благодарность и не вина, а что-то вроде тихого удивления: надо же, сработало. Мы больше не обсуждали тот вечер. Не потому что было тяжело, а потому что было незачем. Всё уже сказали и сделали.