Возврат к жизни. Часть 1

Начало жаркого дня. Пригородный автобус, густо пыля, со скрипом затормозил у остановки на шоссе. Вышла здесь всего одна пассажирка - дородная и пышная, даже весьма полная, но внешне хорошо сложенная дама с длинными, почти по пояс, волнистыми тёмно-каштановыми волосами, в просторном цветастом сарафане, и с объёмистой сумкой-тележкой.

От шоссе отходила грунтовая дорога, и где-то вдали виднелся дачный посёлок. Тяжело дыша и отдуваясь, отмахиваясь от пыли, поднятой отходящим автобусом, она осмотрелась, изящным движением поправила соломенную шляпку с цветными лентами и сине-зеленым узором на полях, и неспешно направилась туда.

Нина Алексеевна - так звали эту тридцатидевятилетнюю женщину - зашла на участок, в глубине которого находился крепкий аккуратненький дом, во владение которым официально она вступила совершенно недавно. Ранее, во время оформления, она приезжала сюда лишь кратковременно, и видела и участок, и дом, и хозпостройки лишь мельком. Даже не знала, что внутри. А теперь уже как хозяйка приехала в свои владения. Всё рассмотреть, прибрать, в общем, полностью ознакомиться со своим новоприобретением. Для чего и взяла на работе полуторамесячный отпуск - за счёт того, что недогуляла в прошлом году.

А достался ей этот дом действительно неожиданно. Её гражданский муж - теперь уже фактически бывший - лет десять назад уехал за границу. Там окреп, встал на ноги, можно даже сказать, что и разбогател. Звал её к себе, но она отказалась - ломать что-то в жизни, оставлять привычное, привыкать к новому ей как-то совсем не хотелось. И вот этот её муж в прошлом году оказался наследником этого дачного домика с участком. А поскольку он ему был совершенно не нужен, а вступление в наследство было связано с большими и длительными хлопотами, вплоть до приезда, то все документы, права на собственность он переделал на Нину - хочешь, бери, и делай с этим добром что пожелаешь.

От неожиданности первой её мыслью было - продать, чтобы не возиться. Но и сослуживцы, и соседи, все стали говорить ей, что продать легче всего, и успеется всегда. Не надо торопиться, чтобы потом не пожалеть. В конце концов, если уж она совершенно не желает проводить там выходные, можно сдавать его, а это уже будет хоть и не очень большой, но постоянный доход.

На участке всё было исправно. Колодец с погружным насосом, который в прошлый раз ей помог установить и подключить один из сослуживцев. Система труб с перепускными кранами, разведённая по участку, и назначение каждого крана он ей очень доступно объяснил. В сарае также был порядок. Прежний владелец был человек аккуратный, а после его смерти здесь никто ничего не трогал.

Дом этот был построен меньше пятнадцати лет назад. На прочном фундаменте из камнебетона, с обустроенным для хранения припасов подполом, с мезонином, под ондулиновой кровлей, он не нуждался ни в каком ремонте. Даже двери ничуть не были перекошены, замки открывались и закрывались легко.

Другое дело, что уже около двух лет сюда никто не заходил. Стоял совершенно нежилой дух. Нина Алексеевна с тоской оглядела комнаты. Пыль, паутина, дохлые мухи, кое-где мышиный помёт... Да, при её-то поворотах-разворотах здесь работы с приборками будет не мешает чем на неделю. У неё совершенно прошло желание находиться тут. Шут с ним со всем!

Это выражение - "Шут с ним со всем!" - с каких-то давних пор стало вроде внутреннего её "девиза", даже "формулой жизни". Начиная лет шесть-семь назад она стала терять интерес к жизни. Нет, у неё не было никаких явных болезней, даже небольших отклонений со здоровьем. Но через год-полтора после начала у неё возник абсолютный наплевизм ко всему. Ни выставки, ни музеи, ни гастроли театров уже не вызывали интереса как раньше. Дальше - больше. Внутри, в душе, как будто что-то погасло. Жизнь превратилась в бессмысленную череду часов, дней месяцев. Утро - завтрак - работа с обеденным перерывом - пробежка по магазинам, купить чего-нибудь, что попадётся на глаза - готовка чего попроще и побыстрее - и ночь, сон до утра. Ни телевизор, ни книги, ни общение, ничего ей было не нужно, неинтересно. "День да ночь - вот и сутки прочь". Даже еда, её вкус не представляла для неё какого-то интереса. Что макароны, что пустая картошка, сладости или фрукты, деликатесные ли блюда или самые обычные - всё было "на одно лицо"; она потеряла чувство разницы, еда перестала доставлять удовольствие, а служила лишь для наполнения желудка. Вся жизнь перед ней проходила серым скучным днём. Не было печалей, но и не было ничего отрадного, разнообразия жизни. "Шут с ним со всем!". Но она не замечала этих изменений, не задавалась вопросом "Почему это так? Что происходит со мною?", а продолжала жить как живётся, тоскливо, тускло и однообразно, с постоянной скукой, и потому не задумывалась, что надо что-то изменять. Про такое состояние некоторые целители говорят, что из человека "ушла душа радости"...

Впрочем, изменить что-либо она немножко попыталась, но только в самом начале. А затем махнула рукой - шут с ним! - и погрузилась в эту жизнь без интересов и эмоций.

Вместе со внутренним миром у неё стал меняться и мир физический. От такой "замедленной" жизни в последние года три она сильно располнела, и конечно же не обращала на это внимания. Мышление стало тяжёлым, медленно-текучим, движения - замедленными, вялыми, апатичными, а лицо - серым и безразличным; самой ей было безразлично и как она выглядит, и в каком состоянии её среда обитания. Пыль в труднодоступных местах? Не видно, да и ладно. Макияж, маникюр всё тот же, что и десять лет назад. Покупая новую одежду, не старалась внести какую-то "изюминку", и покупка не приносила ей удовольствия. Выглядеть прилично, и этого хватит. Она не стремилась ничего обновлять.

Также и весь организм стал каким-то медлительно-ленивым, в первую очередь пищеварение. И потому ей всё чаще и чаще надо было ходить в поликлинику на клизмы. Делать эту процедуру приходилось порой по пять-семь раз в год.

Нина Алексеевна с тупым безразличием оглядела заросший высоченной травой участок. "Может, помыться в бане? Да и вечером уехать?" - подумалось ей.

Оказалось, что бак для горячей воды несколько подтекает в стыке с трубой. Будь рядом мужчина, умеющий отличить газовый ключ от разводного, и понимающий назначение уплотнительной ленты, эта неисправность была бы устранена максимум за четверть часа. Но, увы... Можно конечно сходить на пруд искупаться, но находящийся поблизости - это была скорее огромная яма со стоячей водой, тиной, и разной неприятной водяной живностью. А отправляться на большой пруд, или скорее даже это было маленькое водохранилище, куда даже зимой приезжали рыбаки, то Нине Алексеевне не хотелось топать по жаре эти километра полтора.

Раз уж не удалось затопить баню, она решила согреть хоть немного воды, чтобы на худой конец наскоро ополоснуться. Благо в её распоряжении было два электрочайника - один она на всякий случай привезла с собой, - и мощный кипятильник, которым очень быстро можно было нагреть целое ведро воды.

Вдруг в дверь неожиданно постучали. Пришла соседка из дома рядом - познакомиться со своей новой соседкой по даче.

Звали её Валентина Сергеевна. Женщина с загорелым моложавым лицом, очень подвижная, бодрая и общительная. Светлые волосы были собраны в пышный хвост. Нину поразила ее фигура. Очень стройная, несмотря на то, что ей было уже пятьдесят четыре года. Гладкая и упругая кожа на лице. Никакой обрюзглости. И через несколько минут они уже общались словно давние знакомые.

Узнав зачем Нина греет воду и о проблеме с котлом, Валентина тут же предложила, что немного подтопит баню у себя - именно ополоснуться, а завтра можно будет натопить её нормально, вымыться и попариться.

Дома Нины и Валентины разделяла небольшая лужайка. Её дом был раза в два с половиной больше Нининого - и длиннее, и шире. Тоже с комнатами на втором этаже, но обогреваемыми от дымохода, проходящего сложными петлями. С большущей верандой. Но больше всего Нину поразила своей величиной прихожая. Это была скорее комната - как продолжение веранды. Тут совершенно свободно могли бы разместиться человек двенадцать-пятнадцать.

Пока нагревалась в бане печка, Валентина показывала Нине свой дом, и в разговоре спросила, кем приходился ей умерший хозяин дачи. Узнав, каким образом дом оказался во владении у Нины, тут же начала рассказ о прежнем владельце. Оказывается, в последние годы жизни тот жил здесь круглогодично. Поскольку дом, где была его квартира, пошёл под снос - мешал автостоянке около нового торгового центра, выстроенного на месте стадиона. Его переселили в какое-то ужасное общежитие, с пьянью, наркоманами, шпаной. Со слизнями и мокрицами в неработающей ванной, с постоянно засоренным туалетом. И где жить было просто опасно.

На вопрос Нины, когда Валентина показывала ей свой участок, почему ворота гаража так заросли травой, та рассказала, что муж её только-только успел закончить обустройство дачи, и погиб самым нелепейшим образом. Ехал на машине по дороге через лесок, и слишком приблизился к её краю, объезжая лужу. Почва под колёсами вдруг оползла, пластом, и машина опрокинулась вниз головой в канаву, где было выше чем по колено воды. Да ещё сработала подушка безопасности. Он, зажатый в машине, не смог сменить положение. И захлебнулся. Случилось это почти шесть лет назад.

Когда женщины раздевались в предбаннике, Нина снова отметила поразительную противоположность между собою и Валентиной, что была старше неё на полтора десятка лет. Плоский живот, без морщин и обрюзглости, не то что у неё; у Нины живот просто "опадал" вниз, висел толстенным складчатым слоем, мешком нависал над лобком, даже прикрывал его. То же самое различие наблюдалось и на боках, и на руках выше локтей, и на бёдрах. Рядом с новой подругой Нина выглядела куском колышущегося студня. Тело её представляло нагромождение бесформенно висящих складок, наползающих одна на другую.

Валентина сбросила трусы. Попка у неё также оказалась округло-выпуклой, ягодицы не свисали "языками" как у Нины, а стремительной кривой резко закруглялись сразу от того места, где оканчивались широкие, но упругие бёдра, словно взмётывались над ними. И тут Нину ошарашило: на этих кругленьких мясистых "мячиках" алели наложенные вкривь и вкось припухшие полосы, как будто Валентину настегали прутом. Некоторые более свежие, другие старее и старее, почти уже зажившие.

- Ой, что это у тебя? - не удержалась и вскрикнула Нина.

- Это-то? Пошли, пока моемся, расскажу, - Валентина юркнула в моечную. - Это так называемая "розготерапия". Я её практикую уже лет двадцать пять. Отлично повышает жизненный тонус! Один раз попробовала, и больше без этого не могу.

Уже после лёгкой помывки, когда женщины расположились на веранде, Валентина рассказала подробно и обстоятельно об этой своей методике.

- Понимаешь, сечение прутом, особенно по "мягким местам", благотворно влияет на организм. Разгоняет кровь, повышает мыслительную активность, в организм вбрасываются гормоны. Тот же адреналин. Ускоряется и нормализуется обмен веществ, организм даже омолаживается. У мужчин долго сохраняется потенция, намного снижается риск простатита. Нету застоя крови в поясничной области, и из-за этого даже проходит геморрой. Больно? И даже очень. Но привыкнуть можно. Боль здесь целительная, именно она даёт те эффекты. Это, я считаю, небольшая цена за те плюсы для здоровья, которые приобретаются. Разве я плохо выгляжу?

- Просто отлично. Кто-то так не выглядит и в тридцать лет, - соглашалась Нина.

- Это я отношу к благотворному действию сечения. Во времена наших пращуров секли практически всех, и вот какими они были сильными, здоровыми, и были умнее нас, нынешних. Разумеется, должна быть мера. Мы с мужем секли друг друга каждую неделю.

- По субботам? - улыбнулась Нина.

- Почти что так. Иногда реже, иногда чаще. Поболит два-три дня, не особо конечно приятно, а жизненных сил прибавляется надолго. Кстати, он говорил, что я секу очень больно. Но теперь, когда его нет, приходится выкручиваться по-всякому. В основном я секу себя сама. Получается некачественно. Кое-как, да и не могу себя стегнуть так больно, как это необходимо. Честно признаться, не хватает духу. Поэтому приходится делать это чаще, даже через день. Хорошо, что дочки тоже понимают в этом толк. Не знаю, применяют ли сами этот метод, но мне иногда помогают в этом нехитром деле. Нечасто, но то одна, то другая нет-нет, да и приедет. Нормально постегает, вот тогда действительно встаёшь как заново родившись. Потом что ни делай, работа просто горит в руках. Не замечаешь и усталости. Хочется всё что-то делать, делать и делать.

У Нины вдруг как огонь внутри полыхнул, и какие-то тёплые ручейки зажурчали в животе, сбегая до самого низу и вращаясь там.

- Слушай, Валь, если хочешь, я могу помогать тебе. Пока у меня полтора свободных месяца впереди, ты на пенсии. После отпуска по выходным я всяко буду приезжать сюда.

- Нинок, да ты меня просто спасаешь! Давай завтра, сразу после бани? Только надо учесть, что тут нужно обладать известной долей жестокости. Ни в коем случае нельзя жалеть... м-мм... пациента. Кстати, слово "пациент" и означает "терпящий". В розготерапии боль и есть главное "действующее вещество".

Прибралась в доме Нина лишь наскоро. Мысли о завтрашнем приключении - именно приключении! - взвинтили её. Ей предстоит стегать розгами взрослую женщину, и гораздо старше её самой? Она сама ещё не могла понять, из каких потаённых закутков сознания вылез этот интерес к телесным наказаниям. Ей вдруг вспомнился случайно слышанный разговор на остановке. Там какая-то женщина, говоря с кем-то по телефону, произнесла - "...сегодня ему будет грандиозная порка!". К кому это относилось, для Нины было неважно. Её лишь всколыхнуло, что кто-то будет крепко выпорот. И тогда, как и сегодня, что-то томительно засосало в нижней части живота...

Заснуть она долго не могла. Временами накатывал только какой-то полусон, полузабытьё. Сравнимое с неким обморочным состоянием с галлюцинозным бредом. И в эти периоды у неё перед глазами вставали картинки и сцены. Вот двое держат за руки и за ноги растянутого на земле человека, а третий заносит палку... надсмотрщик избивает подвешенного за руку на столбе раба, а рядом с безразличным видом стоит толстяк-хозяин в белой тоге... огромный и страшный бородатый палач бьёт кнутом привязанного к скамье или подвешенного к перекладине... порка крепостных на барской конюшне... надсмотрщик хлещет бичом привязанного к дереву чернокожего невольника... стоящий у мачты матрос и взмахивающий линьком боцман... порка на сахалинской каторге, палач со странной фамилией Толстых... наказание плетью за нарушение шариатских законов... . Эти видения как в бешено крутящемся калейдоскопе проносились в сознании у Нины, обретали перед её глазами движение, становились почти что осязаемыми. Вот только шагни, и окажешься внутри этой сцены. И, что самое главное и непонятное, себя она каждый раз видела в роли наказываемых. Душой ли переместиться в их тела, или собственным телом оказаться на их месте? Она металась как в кошмарном горячечном бреду, вставала на локтях не понимая, где находится и что происходит. Её кидало то в адский жар, то в ледяной озноб. Волосы разметались по подушке. Даже не понимая, переворачивалась на живот, ёрзала по постели. И когда ненадолго приходила в себя, даже тогда бессознательно задирала мокрую от пота ночнушку, одной рукой крепко хватала себя за ягодицу, а другой одержимо тёрла живот и ниже, где в глубине что-то билось и пульсировало. Заснуть удалось только далеко во второй половине ночи. С такими же снами, не отличимыми от горячечных видений.

Утро. Нина Алексеевна проснулась словно очнулась. Что происходило ночью? В памяти восстанавливались обрывки безумных видений. А это что? Что за суккуб приходил к ней ночью? Одеяло сброшено к стене; простыня сбита и скомкана; ночнушка задрана по самые плечи; и простынь, и подушка, и матрац, и та ж ночнушка - всё сырое от пота, волосы также взмокли. Как будто всю ночь происходило безумное по своей страсти любовное слияние.

Даже завтракая, она всё ещё находилась под впечатлением ночных видений. Опять затомило в животе когда подумалось, что сегодня будет сечь Валентину. И как-то нечаянно представила на её месте саму себя. Опять! Откуда такое берётся?

Валентина даже не прибежала, а буквально ворвалась, принеся с собой энергию и свежесть. Как-то подозрительно посмотрела на Нинин вид, но ничего не стала спрашивать. Баню она уже топит вовсю, и ещё раз, согласна ли Нина выстегать её прутом? Та без колебаний повторила, что разумеется, да.

В предбаннике, когда женщины раздевались, Нина ещё раз с восхищением и томительной завистью оглядывала тело Валентины. Даже груди... У Нины они были где-то размера четыре с половиной, у Валентины - третьего. Но у неё, трижды рожавшей, они стояли аккуратными сферами, а у Нины, которая не имела возможности забеременеть, груди отвисли почти до уровня пупка. Волосы на лобке... У Валентины они хоть и светлые, потому и особо не выделяются, но и довольно длинные. Однако... Спускаются до уровня верха бёдер аккуратной "чёлочкой", не то что та копна "меха" у неё самой. И висят "бородой" на ладонь-полторы ниже чем у Вали. А попочка! Широко раздающаяся сразу ниже талии, ягодицы расходятся в середине, края их разведены далеко друг от друга, и крутым загибом они западают в серёдку, особенно в низу попы. У Нины вновь загорелся пожар в глубине живота, что-то сладостно там засосало. Она будет стегать прутом такую попочку, этой попе будет больно... И вдруг с какой-то поразительной ясностью, как от вспышки в кромешной темноте, в голову ей, уже твёрдо и понятно, властно вошла мысль: как было б хорошо, если бы именно её высекла розгами обладательница этой попки! И тут уж у неё не на шутку заныло в животе, между ногами она ощутила горячую липкую сырость. Вроде б бесповоротно всё встало на свои места, и разом стало наконец понятно, и с предельной ясностью, чего хочется ей самой.

Во время помывки и парения она не сводила глаз с Валентины, особенно когда та поворачивалась к ней спиной и наклонялась. И каждый раз, когда представляла как розга в её руке станет оставлять полосы на этой попочке, в самом-самом низу живота начинало щемить томление, а вульва становилась горячей и обильно намокала. И в ту ж секунду мысли сворачивали в совсем иную сторону, где ей представлялось, как Валентина полосует прутом её задницу. От этих льющихся совершенно вне зависимости от неё самой мыслей возбуждение огненным жаром прохватывало её от живота до груди, эти мысли и приносимое ими чувство были во много раз сильнее тех, в которых она предвкушала как будет сечь Валентину.

Сидя на веранде, женщины неспешно попивали чай. Валентина покуривала тонкую ароматизированную сигарету - "первую за всю эту неделю". Нина уже отметила краем глаза, что в прихожей, или в комнате, служащей продолжением веранды, называй как хочешь, было всё приготовлено для сечения. Две скамейки, составленные встык торец к торцу, были за ножки крепко притянуты друг к другу верёвкой, и накрыты старым тюфяком, обвязанным в нескольких местах шпагатом. Даже подушка положена. А там, где должны быть живот и бёдра, лежит сложенное во много раз ватное одеяло. Накрытое сложенной вчетверо чистой плотной тряпкой. Наверное на случай, если побежит кровь? Табуретка, видимо для одежды, бак, где мокли ядовито-зелёные ивовые прутья. У Нины опять внутри живота как что-то заиграло.

Чем ближе становилась минута, когда Нина должна была высказать Валентине свою просьбу, тем больше её всё сильнее и сильнее начинал одолевать страшок перед болью. Даже потряхивало внутри. Ей представилось, как она станет кричать и корчиться под прутом. Эти два чувства - неосознанное желание и вполне осознаваемый страх, - словно упёршиеся меж собой головами два оленя, начали всё сильнее бороться в ней. Какое победит? "Надо - не надо? Сказать - не говорить?" - вертелось в мозгу у женщины. И тут ей с особой живостью представились бушевавшие в ней всю ночь бредовые кошмары, которые наверняка станут повторяться, не удовлетвори она именно сегодня это подспудное желание, только недавно проявившееся со всей ясностью. "Неосознанный внутренний мир сильнее разума" - вспомнилось ей прочитанное в какой-то эзотерической брошюрке. Нет! Прочь всякие сомнения и страхи!

Валентина поднялась из-за стола.

- Что ж, приступим? Я готова, - сказала она, шагнув в прихожую.

- Постой, Валь. Может, мне тоже попробовать... этого? - плохо слушающимся языком произнесла Нина.

- Ты это действительно хочешь? - сразу оживившимся голосом спросила Валентина, хоть брови у неё и удивлённо вскинулись вверх.

- Да.

- Но сразу предупреждаю: будет возможно и очень больно. Зависит от болевого порога. И! Меньше полусотни раз не будет иметь никакого эффекта. Как впрочем, и больше ста пятидесяти раз. Только лишние мучения, а дополнительный эффект мизерный. Самый лучший вариант - это сто тридцать-сто тридцать пять раз. Впервые лучше попробовать вполовину. Как?

- Да. Давай шестьдесят пять, - согласилась Нина.

- Тогда ты первая и ложись. Попробуй. Тело у тебя рыхлое, чувствительное, кожа нежная. Хоть под ней и достаточно мощный жировой слой, но он вряд ли сильно сбавит болевые ощущения. Да-да, попробуй, потом решишь, продолжать или нет. Но учти, раньше не остановлю, на мольбы не реагирую. Велела ты стегнуть тебя шестьдесят пять раз, значит будет шестьдесят пять и ни одним разом меньше. Раздевайся, и лучше всего догола. Так будет легче переносить, и легче вообще.

Женщины условились: стегать только по ягодицам - поперёк, вдоль, наискосок. Верхняя граница - чуть пониже копчика, нижняя - самый низ попы, где чуть ниже начинается ляжка. Ну, и с наружных сторон ягодиц, если хлестать вдоль, но так, чтобы кончик прута не задевал поясницу, стараться попадать им на ширину ладони ниже неё.

Двери, и входные, и раздвижные из цветного стекла, отделяющие веранду от прихожей, заперли - разумеется, криков будет, и случайно услышавшие их могут прибежать проверить, не нужна ли помощь. Теперь солнечные лучи падали в прихожую через огромное полукруглое окно под потолком, тоже остеклённое цветным стеклом, из-за чего помещение было залито разноцветным светом перемежающихся цветов.

Нина с интересом осмотрела прутья. Но сначала её интерес привлёк оцинкованный бельевой бак, такой, в каких раньше кипятили бельё.

- Раритет. Времён царя Гороха Первого. А как хорошо сохранился!

- Нее, это уже времён царя Никиты Кукурузного. Снимай, да складывай одежду на табуреточку, - улыбнулась Валентина.

Дрожащая от волнения, да и что там таить, и от боязни, пересиливая себя, Нина стянула через голову навыверт просторный сарафан. Следом, точно так же, и коротенькую, даже не доходящую до низа попы, комбинашку. И опять начали попеременно накатываться жаркие и ледяные волны. Замерла на несколько секунд. Спустила по колено трусы. Ненадолго застыла, собираясь с духом. В ушах то шумело, то звенело, то их закладывало ватной тишиной. В глазах мельтешила сплошная рябь, даже не различались предметы. Встала потвёрже, низко наклонилась и опустила трусы по щиколотку. Попеременно вынула из них ноги. И аккуратно складывала на табуретку всю снятую одежду. Валентина помогла ей расстегнуть на спине бюстгальтер, Нина сбросила его поверх всего. Несколько расставила ноги, немного сгорбилась, и встала около скамейки, окончательно собираясь с духом. Сердце у женщины ещё сильней запрыгало, дыхание участилось.

Вся "интимная зона" у неё буйно заросла волосами просто до неприличия, и тем более они до безобразия отпустились в длину. Уже много лет как она перестала делать депиляции, от которых волосы росли ещё быстрее и гуще. Густейшая копна тёмных и очень длинных волос на лобке - ещё ладно. Но волосы, и самые длинные, так же густо росли и между бёдрами, и даже между ягодиц, выходили оттуда наружу длинными концами, особенно в низу попы. Именно из-за этого она постоянно чувствовала себя очень неловко когда, а в последние годы очень часто, ложилась под клизму в поликлинике. Или на уколы. Но там медсёстры уже повидала всякого, а тут приходится предъявлять Вале эту "красоту"!

Нина затопталась, набираясь внутренних сил чтобы сделать последнее движение. Или "дать заднюю", отказаться в последние секунды? Нет уж, назвался груздём, полезай в кузов!

- Ну, что же ты? Смелей! Ложись на живот, руки протяни перед собой, - улыбаясь, ободряюще сказала ей Валентина, и похлопала её по попе кончиками пальцев. Нина резко выдохнула. Вздрогнула, словно отходя ото сна. И огромным усилием заставила себя сделать движение. Как в сплошном тумане, опёрлась руками и коленом на скамейку. Немного покачала, проверяя устойчивость. Закинула вторую ногу, и растянулась по обоим скамейкам, вытянула руки. Лицом утонула в подушке. Она будет глушить крик. Подвигалась, поёрзала, принимая положение поудобней.

Поскольку средняя часть её тела покоилась на сложенном в толщину одеяле, то и попа оказалась сильно выпячена вверх. Широкие пухлые "подушки" ягодиц расслабились и расплылись по сторонам и вниз, на ляжки, как поднявшееся пышное тесто, выложенное на стол.

Скамейка оказалась узковата для неё. Бёдра и особенно наружные края попы, бока, свисали по обе её стороны. Груди, как она их ни подпихивала обратно, вываливались с краёв и висели мешками по бокам скамейки.

Валентина развернула пучок очень толстых верёвок.

- Привязать? Вряд ли ты вытерпишь. Это очень болезненная процедура. Станешь извиваться, биться, и можешь упасть. Мы с мужем постоянно привязывали друг дружку.

- Конечно... разумеется, - отозвалась Нина.

- Верёвки как раз такие толстые, чтобы не врезались, не ранили, - Валентина опутала ей руки, обмотала обоими концами верёвки ножки скамейки, натянула их обратно и привязала Нинины кисти к поверхности лавки. Так же сделала и с ногами. Получилось что её тело оказалась ещё и растянуто, даже натянуто вдоль, и попутно оно плотнее смыкало собой обе составленные скамейки.

Далее Валя туго привязала её у локтей, плеч, поясницы и у колен. Нина еле-еле могла извиваться телом.

- Вот и не надо объяснять, как нужно будет вязать меня. Завязывай точно так же, - сказала Валентина. Вытащила из бака прут, пропустила через кулак, несколько раз согнула, проверяя на гибкость. Взмахнула раз пять в воздухе и вслушилась в звук. Встала сбоку от скамейки напротив Нининой попы. Теперь обратного шага уже не было.

- Не сжимайся, не напрягайся, расслабься киселём. Поехали! Начинаю! - предупредила Валя, и розга с визгом рассекла воздух. Впилась в мягкие и пышные, колышущиеся как студень ягодицы Нины.

От неожиданности Нина истошно взвизгнула. Нет, не сам удар прутом был для неё неожиданным, она просто не ожидала, что розга делает настолько больно. Это было сравнимо с прикосновением раскалённой проволоки. Но женщина постаралась взять себя в руки, сжала зубы и зарылась лицом в подушку.

Следующий удар оказался намного больнее. Нина замычала сквозь зубы, заёрзала, стала катать голову из стороны в сторону.

Выдержать так женщина смогла не больше трёх-четырёх раз, а потом разошлась неистовыми воплями. Это было нечто ужасное! Она не могла себе и представить, как бывает когда секут прутом. Было похоже, как если б раз за разом её попу поливали тонкими струйками крутейшего кипятка под давлением. И этот кипяток проникал вглубь и разливался там вширь, жёг адским огнём.

Валентина секла со знанием дела. Не слишком часто, но размеренно, с интервалом в среднем примерно секунды в четыре. Занося розгу глубоко вдыхала, набирая силу для следующего удара, и потом с резким выдохом бросала руку вниз. Прут с рассекающим свистом летел молниеносно, впивался в судорожно сжимающиеся в это мгновение ягодицы Нины, и протягивал по ним таким же молниеносным резким продольным движением.

А Нина уже совершенно обезумела от боли. Она вскидывала голову, трясла, мотала и размахивала ею. Сжимала зубы и и кричала через нос. Не выдержав, зарывалась лицом в подушку и исходилась нечеловеческими воплями. Волосы у неё разметались и растрепались, упали по обе стороны скамейки, и то концами метались по полу, то взмётывались всей массой когда она взбрасывала голову.

Было больнее всего если Валентина попадала кончиком прута по самому крайчику ягодицы, где они смыкались, у самого-самого разреза в середине попы, и особенно в её низу, где было особенно нежное место. В этих случаях Нина продолжительно орала, кидалась во все стороны головой, размахивая волосами, и судорожно тряслась всем телом, подбрыкивала и качала попой насколько могла, туго привязанная. Скамейка иногда угрожающе раскачивалась. Несколько раз за время порки Нина действительно чуть не опрокинулась вместе с лавкой, но Валентина успевала задерживать падение.

Периодически Валя переходила и секла то с одной стороны, то с другой. То по ближней к ней ягодице, попадая кончиком у самого разреза, то протягивала по всей ширине попы. Уже несколько раз брала свежую розгу взамен сломавшейся. Нина теперь вопила беспрестанно. Боже, какая боль! Ой, боже-боже, какая ужасная боль! Боже, господи боже, невозможно уже терпеть такую жуть! Словно жалит осиный рой. Зачем напросилась? Сколько она раз получила? Уже наверное не шестьдесят пять, а за сто шестьдесят, и куда больше? Или нет? - "...Двадцать шесть... двадцать семь..." - в это ж время точно подсчитывала Валентина. Желая хоть как-то отвлечь пациентку, смягчить её восприятия, придать этой чрезвычайно болезненной процедуре хоть какой-то вид некоей шутливой игры, она стала подшучивать, так, как они шутили с мужем, когда вот так же секли друг друга.

- Попа - это самая универсальная часть тела. На эту попу Ниночка садится. В эту попу Ниночке делают укольчики. Этой попой Ниночка какает. Попа - это запасная дырочка для любви. И по этой попе Ниночку лечим - от всех душевных неурядиц, от меланхолии, мнительности, всего, всего, всего. Всего, что отравляет душу...

Но Нина уже не воспринимала, что говорят. Ей казалось, что со следующим ударом она и умрёт. Но после её попу жутко обжигал ещё один, за ним ещё, ещё и ещё. Не было конца этой адовой муке. Она даже не заметила, как случайно пукнула. И тут как из другого мира донёсся голос Валентины.

- Ну, голубушка, остаётся пять раз. Соберись с силой, потерпи. - И розга с режущим свистом протянулась по её иссечённой попе.

Женщина неистово заголосила, завертела головой, зарываясь в подушку. Начала выписывать попой нечто вроде "восьмёрки" и подбрасывать её. Валентина выждала когда пройдут эти судороги, и стала распутывать верёвки.

Нина лежала бледная и жалкая, как оглушённая, с разбросанными волосами, мокрым лицом. Пот? Слёзы? И то, и другое? Её глаза расширились, выглядели бессмысленно-непонимающими. Женщина поёрзала, оторвала от скамейки плечи, и медленно встала. Хотела потрогать ягодицы, и даже вскрикнула, едва коснулась кожи. Так болела попа, по всей площади. Шагнув от скамейки, Нина бросила на неё взгляд, и вдруг краска хлынула ей в лицо: на том месте, где находились её бёдра, на тряпке темнело обширное сырое пятно. Во время порки она оказывается ТЕКЛА! Об этом красноречиво подтверждали мокрые волосы у неё на лобке и между бёдер, слипшиеся вислыми сосульками. Хорошо что тряпка оказалась достаточно плотной и не промокла насквозь.

Но Валентина сделала вид будто так и должно быть. На её лице даже скользнуло что-то вроде довольной улыбки. Она собрала тряпку и сама стала обтирать Нине лобок. Та встрепенулась, схватила эту тряпицу, прижала её к мокрому месту.

- Ради бога, извини... - начала она, но Валя поднесла к губам палец.

- Так и должно быть. Процедура возымела эффект. Вот увидишь, с меня натечёт не меньше, - она обняла её за плечи и провела в дом, ополоснуть лицо холодной водой.

Нине потребовалось некоторое время чтобы очухаться. Иссечённая попа болела острой жгучей болью. Чтобы сесть, разумеется не могло быть и речи. Валя предложила ей лечь животом на её постель.

Пришедшая в себя Нина накинула сарафан. Трусы одеть конечно ж было нереально. Но и сарафан, несмотря на то что был очень просторным и из лёгкой ткани, при движениях колыхался и взмахивался подолом, и неминуемо касался и попы, причиняя даже этим дополнительную боль. Особенно когда она наклонялась. И Нина сняла его. Сечь Валю можно и голышом. Даже легче, больше свободы движений.