Деревня. Что случилось после бани

Была поздняя весна, когда Аня предложила поехать к её родне в деревню. Не то чтобы я горел желанием — я городской человек, и перспектива провести неделю среди коров и самогона меня не вдохновляла. Но она давно не видела мать, а я давно не видел, как она улыбается. Мы снимали квартиру в Екатеринбурге, работали, уставали, и к пятому году брака превратились в соседей, которые иногда спят вместе. Секс стал расписанием. Вторник, четверг, иногда суббота, если не слишком устали. Я скучал. Не по кому-то конкретному, а по тому, как это бывает в начале — когда не знаешь, чем закончится вечер.

Деревня называлась Верхние Ключи. Двести километров от города, последние сорок — по грунтовке. Дом у матери Ани был старый, с печкой, с колодцем во дворе, с баней, которую топят по субботам. Мать встретила нас на крыльце. Худенькая, загорелая, в платке. Обняла Аню, кивнула мне. За столом нас ждал борщ и графин с домашней настойкой.

Сосед пришёл на второй день. Его звали Николай, ему было под пятьдесят, коренастый, с седыми усами и руками, которые, казалось, не помещались в карманах. Он помогал матери по хозяйству — дров наколоть, забор поправить. С ним был его брат, Пётр, на пару лет младше, но выглядевший старше — худой, с глубокими залысинами и хриплым голосом. Оба были вдовцами. Оба пили самогон, как воду.

В пятницу вечером мы сидели в бане. Аня, я, Николай и Пётр. Мать ушла спать, сказала, что устала. Настойка кончилась, Николай принёс самогон. Аня выпила больше, чем обычно. Она сидела на лавке в простыне, мокрая после парилки, и смеялась над шутками Петра, которые я не слышал. Николай смотрел на неё. Не скрываясь. Как смотрят на женщину, когда думают, что никто не замечает. Я заметил. И почему-то не почувствовал ничего, кроме странного спокойствия.

Пётр предложил продолжить в доме. У них в избе было теплее, сказал он. Аня встала. Простыня сползла. Она не поправила её сразу.

Мы оделись, вышли во двор. Ночь была тёплая, пахло сырой землёй и сиренью. Аня шла впереди, чуть пошатываясь, Николай поддерживал её под локоть. Пётр замыкал шествие, неся недопитую бутылку. Я шёл последним и смотрел, как Николай придерживает мою жену за талию — чуть ниже, чем следовало бы.

Изба у братьев оказалась просторнее, чем я ожидал. Горница, русская печь, длинный стол, три кровати в разных углах — две у стен, одна в глубине, за занавеской. На столе горела керосиновая лампа. Пётр разлил остатки самогона в четыре гранёных стакана. Мы сели. Аня — между Николаем и Петром, я — напротив.

Разговор шёл вяло. Про урожай, про цены на молоко, про какого-то тракториста, который уехал в город и не вернулся. Аня слушала, подперев голову рукой, и её глаза были масляными. Николай положил ладонь ей на колено. Она не убрала. Пётр налил ещё. Я выпил. Самогон был крепкий, обжигал горло, и я почувствовал, как напряжение уходит из плеч.

Аня встала, чтобы взять со стола спички — зажечь свечу, потому что лампа коптила. Когда она наклонилась, простыня, в которую она была завёрнута поверх рубашки, распахнулась. Пётр присвистнул. Николай усмехнулся в усы. Аня выпрямилась, посмотрела на меня. Долго. Как будто спрашивала. Я кивнул. Не знаю зачем. Просто кивнул.

Она расстегнула рубашку. Медленно, сверху вниз. Под рубашкой ничего не было. Грудь у неё была тяжёлая, соски тёмные, стоячие. Николай откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди, как человек, который приготовился смотреть представление. Пётр сглотнул.

— Иди сюда, — сказал Николай.

Аня подошла. Он взял её за руку, потянул к себе, посадил на колени. Она не сопротивлялась. Он положил руку ей на грудь, сжал. Она закрыла глаза. Пётр поднялся со стула и встал позади неё, положил ладони ей на плечи, потом спустился ниже, к талии, к бёдрам. Она выгнулась.

Я сидел напротив и смотрел. Расстегнул ширинку. Никто не обращал на меня внимания. И это было правильно.

Мы оделись, вышли во двор. Ночь была тёплая, пахло сырой землёй и сиренью. Аня шла впереди, чуть пошатываясь, Николай поддерживал её под локоть. Пётр замыкал шествие, неся недопитую бутылку. Я шёл последним и смотрел, как Николай придерживает мою жену за талию — чуть ниже, чем следовало бы.

Изба у братьев оказалась просторнее, чем я ожидал. Горница, русская печь, длинный стол, три кровати в разных углах — две у стен, одна в глубине, за занавеской. На столе горела керосиновая лампа. Пётр разлил остатки самогона в четыре гранёных стакана. Мы сели. Аня — между Николаем и Петром, я — напротив.

Разговор шёл вяло. Про урожай, про цены на молоко, про какого-то тракториста, который уехал в город и не вернулся. Аня слушала, подперев голову рукой, и её глаза были масляными. Николай положил ладонь ей на колено. Она не убрала. Пётр налил ещё. Я выпил. Самогон был крепкий, обжигал горло, и я почувствовал, как напряжение уходит из плеч.

Аня встала, чтобы взять со стола спички — зажечь свечу, потому что лампа коптила. Когда она наклонилась, простыня, в которую она была завёрнута поверх рубашки, распахнулась. Пётр присвистнул. Николай усмехнулся в усы. Аня выпрямилась, посмотрела на меня. Долго. Как будто спрашивала. Я кивнул. Не знаю зачем. Просто кивнул.

Она расстегнула рубашку. Медленно, сверху вниз. Под рубашкой ничего не было. Грудь у неё была тяжёлая, соски тёмные, стоячие. Николай откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди, как человек, который приготовился смотреть представление. Пётр сглотнул.

— Иди сюда, — сказал Николай.

Аня подошла. Он взял её за руку, потянул к себе, посадил на колени. Она не сопротивлялась. Он положил руку ей на грудь, сжал. Она закрыла глаза. Пётр поднялся со стула и встал позади неё, положил ладони ей на плечи, потом спустился ниже, к талии, к бёдрам. Она выгнулась.

Я сидел напротив и смотрел. Расстегнул ширинку. Никто не обращал на меня внимания. И это было правильно.

Николай поднял её со своих колен и поставил на ноги. Пётр стянул с неё рубашку — та упала на пол, к ногам. Аня стояла голая посреди горницы, в свете керосиновой лампы, и я видел, как её соски напряглись ещё сильнее. Она смотрела на меня. Не отводила глаз. Я ответил ей тем же взглядом и медленно кивнул ещё раз.

Николай увёл её за занавеску, в глубину комнаты. Я слышал, как скрипнула кровать. Пётр остался, посмотрел на меня, потом молча налил нам обоим ещё по стакану. Мы выпили. Из-за занавески донёсся первый стон — негромкий, сдавленный, будто Аня прикусила губу. Потом второй. Потом ритмичный скрип пружин.

Пётр сидел напротив и смотрел на меня. Он не улыбался, не подмигивал. Просто смотрел, как смотрят на человека, который понимает, что происходит, и не мешает.

— Не торопи, — сказал он наконец. — Николай своё дело знает.

Скрип ускорился. Стоны стали громче, без стеснения. Я слышал, как Аня выкрикнула что-то неразборчивое, потом замолчала, потом выкрикнула снова. Я знал эти звуки. Знал, что они означают. Она кончала.

Через несколько минут Николай вышел из-за занавески. Рубаха у него была расстёгнута, на груди блестел пот. Он взял со стола стакан, выпил залпом и кивнул Петру.

— Твоя очередь.

Пётр поднялся и пошёл за занавеску. Аня лежала на кровати, раскинув руки. Я видел её через щель — её грудь тяжело поднималась и опускалась, между ног блестело. Она повернула голову и посмотрела на меня. В её взгляде не было ни стыда, ни просьбы. Только что-то тяжёлое, мутное, как самогон.

Пётр не торопился. Он сел на край кровати, разулся, снял рубаху. Потом лёг рядом с ней, приподнялся на локте и начал водить ладонью по её животу, по бёдрам, по груди. Аня закрыла глаза и выдохнула. Он опустил руку ниже. Она раздвинула ноги. Я видел, как его пальцы скользнули внутрь, и как она подалась навстречу.

Николай подошёл ко мне сзади и положил тяжёлую ладонь на плечо.

— Смотри, — сказал он хрипло. — Смотри внимательно.

Я смотрел. Пётр навалился на неё, вошёл — медленно, глубоко, и Аня вскрикнула. Совсем не так, как с Николаем. Этот крик был другой — длиннее, ниже, из самой глубины. Пётр начал двигаться. Медленно, размеренно, как мужик, который привык работать руками и знает, что спешить некуда. Аня обхватила его ногами, вцепилась пальцами в его спину, и я видел, как её тело поднимается ему навстречу с каждым толчком.

Я смотрел, как Пётр трахает мою жену, и чувствовал, как во мне поднимается что-то тяжёлое, горячее, чему я не мог дать названия. Николай стоял рядом, не двигаясь, просто наблюдая. Он не трогал меня. Просто стоял.

Аня кончила во второй раз. Я понял по тому, как она вскрикнула и замерла, выгнувшись дугой. Пётр не остановился. Он продолжал двигаться, ровно, глубоко, и вскоре я увидел, как его спина напряглась, как он застонал — коротко, по-звериному — и замер. Аня лежала под ним, тяжело дыша.

Пётр вылез из-за занавески, вытирая лицо рукавом. Николай подошёл к столу, налил самогон в три стакана — четвёртый, мой, остался пустым.

— Пей, — сказал он мне.

Я выпил. Горло обожгло. За занавеской Аня заворочалась. Я слышал, как она садится на кровати. Как спускает ноги на пол. Как встаёт.

Она вышла из-за занавески. Голая, растрёпанная, с красными пятнами на груди и шее. Волосы прилипли ко лбу. Она посмотрела на нас троих — на меня, на Николая, на Петра — и улыбнулась. Не мне. Никому конкретно. Просто улыбнулась, как человек, которому хорошо и который не собирается это скрывать.

Николай налил ей стакан. Она выпила залпом, не поморщилась. Пётр подал ей рубашку. Она накинула её на плечи, не застёгивая. Села на стул, поджав под себя ноги. В комнате стало тихо. Слышно было, как за окном кричит коростель.

— Ну что, — сказал Николай, — по последней?

Мы выпили. Пётр рассказал какую-то историю про то, как они с Николаем в молодости ездили на заработки в Тюмень. Аня слушала, положив голову на стол. Я смотрел на неё и думал, что не чувствую ни ревности, ни обиды. Только усталость. И ещё что-то — смутное, тянущее, похожее на голод, который не проходит оттого, что поел.

Николай встал, потянулся. Сказал, что им пора, завтра с утра на покос. Пётр оделся, кивнул мне, как будто мы вместе сделали какое-то дело. Пожал руку. Николай хлопнул меня по плечу. Они вышли. Дверь скрипнула и закрылась. Я слышал, как они идут по двору, как скрипит калитка.

Аня сидела на стуле, не двигаясь. Я подошёл, взял её за руку. Она встала. Мы пошли домой — через двор, через тёмную улицу, мимо колодца, мимо чужого забора. Она шла босиком, оставив туфли у братьев. Я не сказал ей об этом. Дома мать уже спала. Я провёл Аню в нашу комнату, уложил на кровать. Она закрыла глаза и сразу провалилась.

Я вышел на крыльцо. Закурил. Небо было чёрное, в звёздах, и пахло так, как пахнет только в деревне — дымом, землёй, чем-то живым. Я докурил, вернулся в дом, лёг рядом с женой. Она спала. Я лежал и смотрел в потолок.

Утром она проснулась первой. Приготовила завтрак. Мы ели яичницу с салом, пили чай из самовара. Мать что-то рассказывала про соседскую козу. Аня улыбалась, кивала, наливала мне ещё чаю. Как будто ничего не было. И я подумал: может, для неё действительно ничего не было. Может, это было только для меня.

Днём мы пошли на реку. Купались. Она плавала, ныряла, смеялась. Я сидел на берегу и смотрел на неё. Вечером пришли Николай и Пётр — помочь матери с сеном. Мы ужинали все вместе. Аня сидела между ними, как в первый вечер. Николай положил ей руку на колено. Она не убрала. Я видел это. И ничего не сказал.

Ночью, когда мы легли, она повернулась ко мне. Положила руку на грудь. Я почувствовал, как её пальцы спускаются ниже. Я не остановил её. Мы занимались сексом — медленно, тихо, чтобы не разбудить мать. Она была влажная и податливая, но где-то далеко. Я кончил, и она прижалась ко мне, как будто искала что-то. Я обнял её. Она заснула.

Я лежал и слушал, как в темноте скрипит половица. И думал о том, что мы уедем через три дня. И о том, что я уже не знаю, зачем мы приехали.

В город мы вернулись в воскресенье. Квартира показалась мне чужой. Аня разбирала сумки, напевала что-то. Я сидел на кухне и смотрел в окно. Вечером она легла спать раньше. Я остался на кухне. Открыл бутылку водки, которую мы привезли от матери. Выпил. Вспомнил горницу, керосиновую лампу, скрип пружин. Вспомнил, как Пётр трахал её на кровати за занавеской, а Николай стоял рядом и говорил: «Смотри внимательно».

Я допил бутылку. Пошёл в спальню. Аня спала. Я лёг рядом, обнял её. Она пробормотала что-то во сне и прижалась ко мне. Я закрыл глаза.

Утром я пошёл на работу. Вечером вернулся. Мы поужинали. Посмотрели телевизор. Легли спать. Вторник. Четверг. Суббота. Всё как раньше. Только теперь я иногда просыпался ночью и лежал без сна, вспоминая, как она вышла из-за занавески — голая, с красными пятнами на груди, — и улыбнулась. Никому конкретно. Просто улыбнулась.

И я думал: а что, если в следующий раз мы поедем к моей родне?