Теща соблазнила зятя в поезде

Мы ехали в купе ночного поезда «Москва–Нижний Новгород». Маргарита Васильевна, моя теща, предложила оплатить всё путешествие, когда у Аленки случился очередной приступ ностальгии по дому. «Мама, я так хочу показать Саше наше озеро», — сказала она по телефону. И всё. Через неделю мы уже сидели в этом купе. Я — на нижней полке у окна, Аленка — рядом со мной, но уже клевавшая носом, а её мать — на верхней полке напротив.

Маргарите Васильевне было сорок восемь. Выглядела она, честно говоря, лет на десять моложе. Фигура, от которой у меня иногда перехватывало дыхание, когда я невольно замечал её в домашних легких платьях. Высокая, с мягкими, но чёткими формами, которые она не скрывала, а как будто подчёркивала с каким-то спокойным достоинством. Волосы цвета тёмного мёда, всегда уложенные. И взгляд. Спокойный, изучающий, тёплый. Или мне это только казалось?

Аленка уснула почти сразу, как тронулся поезд. Укуталась в одеяло, повернулась лицом к стене и отключилась. Мы с тёщей сначала тихо разговаривали. О работе, о планах. Потом разговор как-то сам собой заглох. Я лёг, пытался читать что-то на телефоне, но мысли путались. Купе погрузилось в полумрак, только ночник у двери да редкие огни за окном выхватывали из темноты очертания вещей.

Я ворочался. Неудобно. Мысли о тёще, которые я годами гнал от себя, сегодня лезли в голову с наглой назойливостью. Может, из-за этой близости? Из-за замкнутого пространства, где пахло её духами — не такими сладкими, как у Аленки, а более глубокими, древесными.

И тут я услышал лёгкий шорох. Сверху. Я прикрыл глаза, оставив щёлочку. Видел, как она, Маргарита Васильевна, бесшумно, как кошка, спускается по лесенке. На ней была только длинная шелковая ночная рубашка цвета сливок. Она замерла, глядя на спящую дочь. Потом её взгляд медленно переместился на меня. Я старался дышать ровно, изображая сон.

Она сделала шаг. Ещё. И села на край моей полки. Я почувствовал тепло её тела, запах. Сердце заколотилось где-то в горле.

— Саша, — её голос был тише шепота. — Ты не спишь.

Это было не вопрос, а утверждение. Я открыл глаза. В полутьме её лицо казалось загадочной маской. Ни улыбки, ни смущения. Лишь глубокая, непрочитанная серьёзность.

Я не успел ничего сказать. Её ладонь легла мне на губы. Прохладная, мягкая.

— Тише, — она повернула голову к Аленке. Та посапывала ровно.

Потом её рука опустилась. Она медленно, не отрывая от меня взгляда, приподняла край моего одеяла и скользнула под него. Всё её тело прижалось ко мне вдоль. Шёлк рубашки был тончайшей преградой. Я почувствовал всю её — упругий, пышный бюст, прижатую к моему бедру округлость бедра, тепло.

— Я не могу больше, — прошептала она прямо в губы. — Три года. Я схожу с ума, когда ты в доме.

Её губы коснулись моих. Сначала легко, вопросительно. Потом сильнее. Горячо. Я не сопротивлялся. Не мог. Да и не хотел. Всё, что было запретно и сладко в моих фантазиях, обрушилось на меня. Я ответил на поцелуй. Обнял её за талию, ощутил под шелком упругость тела.

Она застонала тихо, в самый поцелуй, и её рука опустилась вниз, к моим штанам. Ладонь накрыла уже напряжённую, болезненно твёрдую плоть через ткань. Сжала.

— Вот он, — выдохнула она, отрываясь от поцелуя. — Мой. Мой давно.

Она отстегнула пуговицу, молнию. Высвободила член. Её пальцы обхватили ствол, скользнули от основания к головке, уже влажной. Я ахнул, запрокинув голову на подушку. Это было слишком. Нереально.

— Мама… — пробормотал я в полубреду, и она снова закрыла мне рот поцелуем.

— Не сейчас. Не называй меня так сейчас.

Она сползла вниз по моему телу. Её дыхание, горячее и прерывистое, коснулось кожи живота. Потом — самого чувствительного места. Она поцеловала кончик, провела языком по уздечке. Я впился пальцами в простыню, закусив губу, чтобы не застонать. Аленка спала в полуметре от нас.

Маргарита Васильевна не спешила. Она исследовала меня языком и губами, как что-то бесконечно ценное и желанное. Ласкала яйца, заставляя их подтягиваться. Потом, наконец, обхватила губами. Не сразу, не полностью. Она брала в рот по сантиметру, смачивая слюной, играя головкой, прежде чем опуститься глубже. Это была не страстная, жадная работа, а медленное, осознанное растление. И моё, и её собственное.

Я смотрел на её голову у меня между ног. На спадающие на лицо волосы. На округлую, мягкую линию её спины под шелком, на ягодицы, напрягшиеся, когда она, наконец, взяла мой член в рот полностью. Глубоко. До самого основания. Горло сомкнулось вокруг, и мир поплыл. Единственными реальными вещами в ту секунду были стук колёс, тихое посапывание жены и адское, райское тепло её рта.

Она двигала головой, то медленно и глубоко, то быстро и поверхностно, то замирая, сжимая всё внутри. Всё это время она одной рукой ласкала себя между ног. Я слышал тихий, влажный звук, смешивающийся с посапыванием поезда и с её сдавленными всхлипами. Она тоже была на грани.

Я почувствовал, что не могу больше терпеть. Схватив её за волосы, я осторожно потянул её наверх. Она послушно поднялась. Лицо её было мокрым, губы распухшими, глаза блестели в темноте безумием.

— Внутрь, — приказала она шёпотом, уже задирая рубашку. Под ней не было ничего. — Сейчас же.

Она оседлала меня, оглянувшись на Аленку. Та спала как убитая, повернувшись к нам спиной. Маргарита Васильевна нависла надо мной, взяла меня рукой и направила к себе. Она была очень влажной, горячей. Невероятно тесной.

Она опустилась на меня. Медленно, с тихим, протяжным стоном, который она подавила, прикусив свою же ладонь. Я вошёл в неё полностью. Она замерла, вся внутренняя мускулатура сжимая и отпуская меня в ритме её бешеного пульса.

Потом она начала двигаться. Не вскакивая, как девчонка, а плавно, волнообразно, вращая бёдрами. Она знала своё тело и знала, что делает. Каждое движение было рассчитано, чтобы доставить sexpornotales.me максимальное удовольствие нам обоим. Она прижимала мои руки к полке над головой, склонившись так низко, что её грудь коснулась моей груди, а губы — уха.

— Я мечтала об этом, — хрипела она в такт движениям. — Видела, как ты смотришь на меня. Чёрт. Как хорошо. Двигайся. Да.

Я упёрся ногами и начал встречать её толчки. Купе скрипело. Казалось, звук стоит оглушительный. Мы замирали, прислушиваясь. Аленка не просыпалась.

Тёща ускорилась. Её дыхание стало рваным, живот и бёдра напряглись. Я чувствовал, как внутри неё всё учащённо пульсирует.

— Я сейчас… — простонала она, и её тело затряслось в мощной, беззвучной волне оргазма. Она вжалась в меня, закусив мне губы до боли, сжимаясь изнутри такими сильными спазмами, что у меня самого помутнело в глазах.

Я перевернул её, оказавшись сверху. Теперь мы лежали бок о бок на тесной полке, лицом к лицу. Её ноги обвили мои бёдра. Я вошёл в неё снова, теперь уже в полную силу, контролируя каждый толчок, но уже на грани. Она смотрела мне прямо в глаза, не мигая, кусая губу. Руками она впилась мне в спину, в ягодицы, подтягивая меня глубже.

— Кончай в меня, — прошипела она. Это была не просьба. Это был приказ. И точка невозврата.

Это и свело меня с ума. Я вжался в неё в последнем, долгом толчке, и всё пошло кругами. Из меня вырвалось что-то среднее между стоном и хрипом. Она прижала меня к себе, впилась губами в мое плечо, чтобы заглушить собственный крик, когда её накрыла вторая волна.

Мы лежали, слившись, дыша на одного. По телу бежала мелкая дрожь. В купе пахло сексом, её духами и нашим потом.

Она первой пришла в себя. Осторожно высвободилась. Встала на ноги. В тусклом свете я видел, как на её бёдрах стекает наша смесь. Она не пыталась вытереться. Просто натянула рубашку. Подошла к своей лесенке, обернулась.

Её лицо было другим. Не было там ни стыда, ни торжества. Была усталость. И та же глубокая серьёзность.

— Спи, Сашенька, — сказала она своим обычным, тёщиным голосом. — Утром приедем.

Она забралась на свою полку. Я слышал, как она устроилась, вздохнула.

Я лежал, глядя в потолок, всё ещё чувствуя её внутри, вкус её на губах. Рядом мирно спала моя жена. А наверху лежала её мать. Женщина, с которой я только что пересёк последнюю границу. И я понимал, что ничего не кончилось. Это только начало. Самое страшное и сладкое.

Поезд нёс нас в ночи, под однообразный стук колёс, который теперь звучал как отсчёт времени до нового безумия.