Княжеский тиун

Стояло багровое августовское лето, когда даже тени под заборами казались раскаленными сковородами. В просторном дворе купеческих хором, что притулились у самой пристани на Варварке, царил переполох. Дворня металась меж амбаров, грузчики, надрываясь, таскали на спинах неподъемные тюки с пенькой, а из распахнутых настежь ворот конюшни тянуло свежим навозом и разгоряченным лошадиным потом.

Сам хозяин, Трофим Игнатьич Лопатин, дородный мужик с окладистой бородой и вечно прищуренными, будто приценивающимися, глазами, стоял посреди этого гомона, широко расставив ноги в сапогах добротной юфти. На нем поверх шелковой рубахи малинового цвета был накинут легкий, распахнутый на груди, летник. Пот градом катился по его багровому лицу, но он, казалось, не замечал жары, вцепившись побелевшими пальцами в толстую плеть.

— Сбежала, сука! — рычал он, брызгая слюной, — Средь бела дня, из-под замка! Вместе с ларцом и мошной на сто рублев! Псы вы смердячие, а не холопы!

Дворня вжимала головы в плечи. Старый приказчик Ипат, тряся жидкой бороденкой, оправдывался, что, мол, девку ту, Парашку, неделю как заперли в холодной за непокорство, так кто ж знал, что она решетку расшатает.

— Значит, плохо сторожили! — взревел купец, занося плеть.

— Трофим Игнатьич, — раздался вдруг спокойный, с ленцой, голос, — Не изволь гневаться. Сыщем.

Все обернулись. В воротах, небрежно поигрывая рукоятью сабли, стоял молодой человек лет двадцати пяти. Высокий, жилистый, с острым, словно хорек, лицом и темными, гладко зачесанными волосами. Одет он был в добротный, но неброский кафтан темно-зеленого сукна, подпоясанный широким ремнем с медной пряжкой. Это был Фома Беркутов, княжеский тиун, присланный взыскать с Лопатина недоимки за два года.

Купец скривился, но сдержался. С тиуном, хоть и молод, а связываться — себе дороже. Князь у них был скор на расправу.

— Сыщем, — повторил Фома, лениво проходя во двор, и его холодные серые глаза обшарили собравшихся, задержавшись на смазливой дворовой девке, что пряталась за бочкой с огурцами, — Ты, главное, Трофим Игнатьич, о долге-то не забывай. А беглянку я тебе сам приведу. Есть у меня на это… нюх.

Лопатин пожевал губами. Знал он, что такие, как этот Фома, даром ничего не делают.

— Ладно, — выдохнул он, опуская плеть, — Сыщи, Фома Лукич. А уж я в долгу не останусь. И с недоимкой порешаем, и тебе… хм… за труды.

Тиун хищно улыбнулся, обнажив ровные белые зубы.

— Вот и ладно.

Поиски много времени не заняли. Фома, в отличие от купеческих увальней, знал город, как свои пять пальцев. Знал все притоны, все малинки, все лазейки за городскую стену. И знал, куда побежит дворовая девка с краденым добром — к своему хахалю, ямщику Ваське Косому, что держал постоялый двор у Серпуховской заставы.

Нагрянули под вечер. Фома с двумя дюжими княжескими отроками ворвался в убогую светелку при постоялом дворе. Парашка, миловидная девушка с растрепавшейся русой косой и испуганными голубыми глазами, вскрикнула, прижимая к груди узелок с пожитками. Васька, трусливый мужичонка, тут же забился в угол, божась, что знать ничего не знал, а девка сама к нему приблудилась.

— Ах, сама, — протянул Фома, сгребая Парашку за локоть и выволакивая на середину комнаты. От его цепкого взгляда не укрылось, как под холщовой рубахой девушки подрагивают острые груди, — Ну, раз сама, стало быть, и ответ держать будешь. А тебе, Васька, совет: забудь про нее. Если жить хочешь.

Ямщика как ветром сдуло. А Фома, связав Парашке руки за спиной, бросил ее поперек седла своего коня и неспешно повез обратно в город.

Ехали шагом. Ночь опустилась на Москву, теплая, душная, с далекими зарницами над рекой. Парашка молчала, изредка всхлипывая. Фома тоже молчал, но рука его, державшая поводья, то и дело касалась ее бедра.

— Куда вы меня везете? — наконец, тихо спросила она.

— К хозяину, — коротко ответил Фома, — Он тебя, вестимо, всыплет горячих. А может, и на дыбу отдаст. Кража у купца — дело подсудное.

Девушка вздрогнула.

— Я не хотела! — зашептала она, — Он… Трофим Игнатьич… он сам ко мне лез! В подполе у себя, ночью! Я уж и так и эдак отбивалась! А потом решила — лучше сгинуть, чем терпеть его похоть!

Фома усмехнулся в темноте.

— Ну, похоть купца — дело привычное. Тебе, девка, не привыкать. А вот кража — это, мать моя, уже татьба. За это клеймо на щеку жгут.

Он повернулся в седле и посмотрел на ее перепуганное личико. Слезы блестели в темноте.

— Не губите! — взмолилась она, — Христом-богом прошу!

Тиун натянул поводья, останавливая коня. Они были как раз в глухом месте, возле заброшенного оврага, поросшего ольхой.

— А что, Парашка, — проговорил он вкрадчиво, слезая с коня, — Может, и не сгублю. Ежели ты мне прислужишь.

Он снял ее с седла, поставил на землю. Связанные руки за спиной заставляли девушку выгибаться, отчего ее грудь под рубахой напряглась, обрисовавшись четким, соблазнительным холмиком.

— Чем же я вам прислужить могу, Фома Лукич? — прошептала она, но в голосе ее уже не было страха. Была обреченность и тихое кокетство. Она понимала, что выбор невелик.

— А вот чем, — усмехнулся тиун, и его прохладные пальцы неспешно развязали тугой пояс на ее рубахе.

Ткань распахнулась, обнажив белые, упругие груди с темно-розовыми, затвердевшими от ночной прохлады сосками. Фома жадно сглотнул.

— Слушай меня, девка, — зашептал он, притягивая ее за плечи к себе, — Слушай и запоминай. Тебя никто не искал, ясно? Ты утопла в Москве-реке, убежавши. А я… я нашел лодку и ларчик твой. Но не сдал. Оставил у себя. А тебя… тебя оставил при княжеском дворе. Будешь моей полюбовницей. По доброй воле.

Парашка всхлипнула, но не отстранилась. Напротив, подалась вперед, чувствуя, как твердый бугор под штанами Фомы упирается ей в живот.

— Только не отдавай меня Трофиму Игнатьичу, — прошептала она, — Лучше уж с тобой…

— Вот и умница, — тиун грубо схватил ее за волосы на затылке, запрокидывая голову, и впился в губы поцелуем. Пахнущим вином и терпким табаком.

Связанные руки мешали, но Фома не спешил их развязывать. Ему нравилась ее беспомощность. Он опустился на колени, задрав подол, припал губами к ее горячему лону. Парашка тихо застонала, чувствуя, как его язык умело ласкает набухший клитор, проникает вглубь. Тиун был искушен в любовных утехах и не торопился.

— Ох, господи… — выдохнула девушка, когда он, наконец, оторвался от нее и, рванув завязки своих портов, выпустил на свободу напряженный, изогнутый, как турецкая сабля, член с багровой, блестящей от смазки головкой.

— На колени, — приказал он хрипло.

Парашка послушно опустилась, насколько позволяли веревки. Фома подался вперед, и она, открыв рот, приняла его плоть. Тиун застонал, запустив пальцы в ее волосы.

— Языком работай, дура… — рычал он, — Вот так… Да не зубами же!.. Ах, шалава…

Он двигал бедрами, заставляя ее давиться его членом, не заботясь о ее удобстве. Слезы текли по щекам Парашки, но она старательно ласкала его, понимая, что от этого зависит ее жизнь.

— Хватит! — вдруг рявкнул он, вытаскивая член из ее рта.

Фома рывком поднял девушку и перегнул через седло. Веревки врезались в запястья, причиняя боль. Он задрал подол, обнажив белые, круглые ягодицы, меж которых темнел влажный треугольник.

— Сейчас я тебя буду любить, Парашка, — прошептал он, приставляя головку к ее входу, — И если понравишься мне, жить будешь у меня, как у Христа за пазухой. А нет…

Он не договорил. Резко, одним толчком, вошел в нее. Девушка вскрикнула, но тут же закусила губу. Фома задвигался, с каждым движением все глубже и глубже погружаясь в ее жаркую, узкую плоть. Его бедра мощно били по ее ягодицам, раздаваясь звонкими шлепками в ночной тишине.

— Ах ты… тугая моя… — хрипел тиун, — Сладкая моя воровка…

Он обхватил ее за талию, нащупал пальцами набухший бугорок клитора и принялся теребить его, заставляя Парашку стонать и извиваться под ним.

— Господин… Фома Лукич… — задыхалась она, — Не останавливайтесь… Прошу вас…

— О, как заговорила! — усмехнулся он, ускоряя темп, — Нравится, как я тебя порю? Не так, как твой купчишка, поди?

— Лучше… Ах, как же хорошо…

Ее слова стали последней каплей. Фома зарычал сквозь стиснутые зубы и излился в нее, содрогаясь всем телом. Потом обессиленно навалился на девушку, прижимая к коню, тяжело дыша.

Спустя несколько минут он отстранился, застегнул порты и деловито развязал ей руки.

— Ну, вот, — сказал он буднично, — Теперь ты моя. И ларчик твой тоже мой. Но, так и быть, отдам тебе половину. И поселю в людской, при конюшне. Будешь у меня за обозом смотреть. Поняла?

Парашка, дрожащими руками поправляя одежду, кивнула.

— Поняла, Фома Лукич. Спасибо вам.

— То-то же.

И, вскочив в седло, он протянул ей руку. Девушка ухватилась за нее, и Фома рывком поднял ее, усадив впереди себя.

Так они и въехали в город, мимо дремлющей стражи у ворот, — хмурый, довольный собой тиун и притихшая, еще не верящая в свое спасение, дворовая девка. Впереди у нее была новая жизнь — под защитой человека, который взял ее силой, но, по ее разумению, наградил за послушание.

Уже перед самым княжеским подворьем, когда небо на востоке начало бледнеть, предвещая рассвет, Фома негромко, со значением, произнес:

— Смотри у меня, Парашка. Ежели с другим кем спутаешься — узнаешь, каков я в гневе. Вмиг и Трофиму Игнатьичу сдам, и еще смотреть буду, как с тебя кожу снимают. Уяснила?

— Уяснила, — прошептала девушка, и по спине ее пробежала дрожь. Не от ночной прохлады, а от холодного, уверенного тона своего нового хозяина.

— А уяснила, так и славно.

Тиун пришпорил коня. Острые копыта зацокали по деревянному настилу мостовой. Впереди, в бледнеющих сумерках, уже виднелись крепкие ворота княжеской усадьбы, где начиналась новая, полная страха и тайной похоти, но, по крайней мере, безопасная жизнь.