Тёща, пирожки и кое-что горячее

Моя тёща, Галина Петровна, всегда была женщиной с характером. Не то чтобы я её боялся, но когда она приезжала в гости, я старался лишний раз не отсвечивать. Она была из тех, кто всё всегда знает лучше: как готовить борщ, как воспитывать отпрысков, как правильно хранить вещи в шкафу. Катя над ней посмеивалась, а я просто молчал и кивал. Проще согласиться, чем спорить.

Но в последнее время я стал замечать за собой странное. Когда Галина Петровна приезжала, я ловил себя на том, что разглядываю её. Не так, как разглядывают тёщу — с раздражением или равнодушием. А по-другому. Как разглядывают женщину. Она была в разводе уже лет десять, после того как её муж, Катин отец, ушёл к какой-то молодой девице. Галина Петровна тогда сильно переживала, но потом взяла себя в руки и, надо сказать, выглядела для своих пятидесяти двух очень даже ничего. Ходила в спортзал, следила за собой, носила облегающие платья, которые, честно говоря, сидели на ней лучше, чем на некоторых моих ровесницах.

Я старался не думать об этом. Получалось плохо.

В ту субботу Катя уехала на весь день к подруге — у них там был какой-то девичник с спа и прочей ерундой. Я остался один, с чистой совестью развалился на диване с пивом и включил футбол. Но не успел я даже досмотреть первый тайм, как в дверь позвонили. На пороге стояла Галина Петровна с большой сумкой.

— Димочка, привет. Я тут мимо проезжала, думаю, дай загляну. Катя сказала, ты дома. Вот, пирожки привезла, с капустой. Ты же любишь.

Я растерялся. Катя ничего не говорила про маму. Но отказывать было неудобно, и я впустил её. Галина Петровна прошла на кухню, начала хозяйничать, доставать тарелки, будто она тут жила. А я стоял в дверях и смотрел на её спину, на то, как ткань платья натягивается на бёдрах, когда она наклоняется. И чувствовал, что начинаю заводиться.

Твою мать. Это же тёща. Тёща, которая принесла мне пирожки с капустой. А я стою и думаю о том, как бы она выглядела без этого платья.

Я попытался взять себя в руки и сосредоточиться на футболе, но игра уже не лезла в голову. Галина Петровна гремела на кухне, что-то напевала себе под нос, и этот её голос, спокойный и уверенный, почему-то действовал мне на нервы. Точнее, не на нервы. Я стоял посреди комнаты с бутылкой пива в руке и чувствовал, как во мне поднимается что-то, чему я не мог дать названия. Это было не просто возбуждение. Это была какая-то злость. Злость на себя, на неё, на весь этот дурацкий день.

— Дим, ты чего там застрял? Иди сюда, поможешь мне.

Я вздохнул и пошёл на кухню. Галина Петровна стояла у стола и аккуратно раскладывала пирожки на блюде. Я подошёл ближе, чем следовало, и встал у неё за спиной. От неё пахло чем-то тёплым, домашним. Я смотрел на её шею, на маленькую родинку под мочкой уха, и вдруг понял, что не могу вспомнить, когда в последний раз вот так стоял за спиной женщины с таким чувством.

— Ты чего? — она обернулась, и наши лица оказались слишком близко. — Задумался?

— Да нет, — сказал я, но голос прозвучал хрипло. — Просто… давно тебя не видел.

Галина Петровна посмотрела на меня внимательно, чуть прищурившись. Я знал этот её взгляд — так она смотрела, когда что-то подозревала. Но сейчас в этом взгляде было ещё что-то. Может любопытство. Может насмешка. Я не понял.

— Давно, — согласилась она. — Катя всё время куда-то уезжает, ты всё время на работе. Я уж думала, вы меня совсем забыли.

Она сказала это без упрёка, скорее с какой-то грустной усмешкой. И я вдруг почувствовал себя виноватым. Не за то, что забыл. А за то, что сейчас стоял и думал не о том, о чём должен был думать мужчина, когда рядом с ним стоит мать его жены.

— Не забыли, — сказал я. — Просто…

— Просто жизнь, — закончила она за меня. — Я знаю.

Она отвернулась, я заметил, что её плечи чуть напряглись. Или мне показалось. Я стоял и смотрел, как эта женщина делает что-то простое и обыденное. Потому что это было важно.

Мы просидели на кухне, наверное, с полчаса. Я пил чай, она рассказывала про свою работу, про какую-то дуру-начальницу, которая ничего не понимает, про соседку, которая завела кота и теперь этот кот орёт по ночам. Обычные разговоры. Я слушал и кивал, но на самом деле я почти не слышал её слов. Я смотрел на её руки. У неё были красивые руки, ухоженные, с коротко подстриженными ногтями. Катя говорила, что мама ходит на маникюр каждые две недели. Зачем, спрашивала Катя, ты же на пенсию скоро. А Галина Петровна только отмахивалась. Вот и сейчас я смотрел на её пальцы, которыми она держала чашку, и думал о том, какие они на ощупь.

— Дим, ты меня вообще слушаешь?

Я вздрогнул и поднял глаза. Она смотрела на меня с той же усмешкой, что и раньше.

— Слушаю, — соврал я.

— Ага, конечно. Врёшь и не краснеешь. Весь в Катю пошёл.

Она рассмеялась, и я тоже улыбнулся, хотя мне было не смешно. Мне было жарко. Я расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, но легче не стало.

— Ладно, — сказала она, вставая. — Пойду руки помою.

Она подошла к раковине и открыла воду. Я остался сидеть, глядя в свою чашку. В кухне стало тихо, только шумела вода. И в этой тишине я вдруг очень отчётливо понял, что сейчас что-то произойдёт. Не знаю, откуда пришла эта мысль, но она была такой же ясной и простой, как то, что за окном сейчас день. Я сидел и ждал. Чего? Я и сам не знал.

Галина Петровна закрыла кран, вытерла руки полотенцем и обернулась. И тут я увидел, что она смотрит на меня по-другому. Не как на зятя. Не как на мужа дочери. Она смотрела на меня как женщина. И в этом взгляде не было ни капли смущения или неловкости. Было что-то, от чего у меня пересохло во рту.

— Ты чего такой напряжённый? — спросила она, и голос у неё был мягкий, почти ласковый. — Катя уехала на весь день?

— Да.

Она кивнула, будто это что-то решало. Потом медленно, не торопясь, подошла ко мне и встала рядом. Я сидел на табуретке, и её грудь оказалась прямо перед моим лицом. Я смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Это было унизительно и возбуждающе одновременно. Я чувствовал себя мальчишкой, который впервые оказался так близко к женщине.

— Дим, — сказала она тихо. — Ты только не подумай ничего плохого. Но у тебя такое лицо… Будто ты хочешь что-то сказать и не можешь.

Я поднял на неё глаза. И понял, что сказать действительно не могу. Потому что то, что я хотел сказать, было нельзя. То, что я хотел сделать, было ещё более нельзя. Но я всё равно протянул руку и коснулся её бедра. Просто коснулся. Через платье. Она не отстранилась.

— Галина Петровна… — начал я.

— Галина, — поправила она. — Просто Галина.

Я убрал руку, но она осталась стоять там же, где стояла. Не отшатнулась, не сделала вид, что ничего не было. Просто смотрела на меня сверху вниз, и в её глазах было что-то такое, от чего у меня внутри всё переворачивалось. Я ждал, что она скажет что-нибудь резкое, поставит меня на место, может быть, даже уйдёт. Но она молчала. И это молчание было хуже любых слов.

— Я пойду, пожалуй, — сказала она наконец, но не двинулась с места. — А то мы тут с тобой… Нехорошо это.

— Ага, — сказал я, но тоже не встал. — Нехорошо.

Мы оба понимали, что это игра. Что никто никуда не пойдёт. Но всё равно надо было это сказать, чтобы потом можно было сделать вид, что мы пытались остановиться. Что это не мы, а оно само так вышло.

Галина Петровна вздохнула. Как-то очень по-человечески, устало. И вдруг села на соседнюю табуретку, прямо напротив меня. Наши колени почти соприкасались. Она смотрела на меня и молчала. Я смотрел на неё и тоже молчал. В кухне было слышно, как тикают часы над холодильником, и этот звук казался оглушительно громким.

— Знаешь, — сказала она, — я ведь всё вижу. Как ты на меня смотришь. Думаешь, я не замечаю? Замечаю. Давно уже.

— И что? — спросил я.

— А ничего. Молчу. Потому что нельзя. Катя, семья, все дела. Но сейчас… — она обвела рукой кухню, будто показывая, что вот она, вся ситуация, на ладони. — Сейчас-то чего молчать? Мы же никого не обманываем. Ну, кроме Кати. Но её тут нет.

Я смотрел на неё и не верил, что это происходит. Что это она говорит. Что это я сижу и слушаю. Ещё утром я был обычным мужиком, который собирался смотреть футбол и есть пирожки с капустой. А сейчас я сидел на кухне и слушал, как мать моей жены говорит мне, что знает, как я на неё смотрю, и что её это, кажется, устраивает.

— А если я сейчас что-нибудь сделаю? — спросил я, и голос у меня сел. — Что тогда?

Она чуть склонила голову набок. Совсем как Катя, когда та задумывалась о чём-то. Это сходство кольнуло меня, но не остановило.

— А ты сделай, — сказала она. — И посмотрим.

Я протянул руку и коснулся её колена. На этот раз не через платье — платье было коротким, и мои пальцы легли на голую кожу чуть выше края. Кожа была тёплая и гладкая. Галина Петровна не пошевелилась. Только смотрела на мою руку, и на губах у неё была та самая усмешка, которую я заметил ещё в самом начале. Но теперь в ней не было ничего насмешливого. Теперь она была другая.

— Ну вот, — сказала она тихо. — Начал. Теперь не останавливайся.

И я не остановился.

Я сжал её колено, чувствуя, какая у неё тёплая и гладкая кожа. Галина Петровна чуть подалась вперёд, и её платье задралось ещё выше, открывая бедро. Я видел край её трусиков — простые, бежевые, без кружев. Почему-то именно эта деталь, обычная, бытовая, добила меня окончательно. Не какое-то там сексуальное бельё, а самые обычные трусы, которые она надела утром, не думая ни о чём таком. И вот теперь я сидел и смотрел на них, и у меня в штанах всё пульсировало.

— Ты уверена? — спросил я, хотя уже знал ответ. Просто надо было ещё раз это сказать, для порядка.

— Дима, — сказала она с лёгким раздражением. — Ты или делай, или отойди. Я не девочка, чтобы меня уговаривать.

Это меня отрезвило и завело одновременно. Я встал, и она встала. Мы стояли почти вплотную, и я чувствовал её запах — духи, стиральный порошок, что-то ещё, женское. Я положил руки ей на талию, потом ниже, на бёдра. Она была мягкая, не то что Катя. Катя была спортивная, подтянутая, а тут было тело, которое знало, что такое роды и годы, но при этом оставалось живым и горячим. Я притянул её к себе, и она уткнулась лицом мне в шею.

— Только не здесь, — сказала она. — Пойдём в спальню.

Мы пошли в спальню. Нашу с Катей спальню. Я шёл и думал, что делаю что-то непоправимое, но остановиться уже не мог. Галина Петровна шла впереди, и я смотрел на её зад под платьем, на то, как оно колышется при каждом шаге. В спальне было душно, окно было закрыто. Она подошла к кровати и села на край, глядя на меня снизу вверх.

— Ну? — сказала она. — Чего стоишь?

Я подошёл и сел рядом. Она сразу же положила руку мне на бедро, потом выше, к паху. Через джинсы нащупала член, сжала его. Я выдохнул сквозь зубы.

— Ого, — сказала она. — Катя говорила, что у тебя там ничего особенного. Наврала, что ли?

— Катя про это с тобой разговаривает? — спросил я, хотя мне было плевать.

— А как же. Мать и дочь, что нам скрывать. Только она у меня дурочка, многого не понимает. Всю жизнь была такая. Всё ей не так, всё не то. А ты, я смотрю, мужик нормальный. Просто терпишь.

Она расстегнула пуговицу на моих джинсах, потом молнию. Запустила руку внутрь, в трусы, и обхватила член. Я закрыл глаза. Её ладонь была сухая и тёплая, и она сжимала так, как надо. Я не двигался, просто сидел и чувствовал, как она работает рукой, медленно, уверенно. Она знала, что делает. Это чувствовалось.

— Вставай, — сказала она. — И снимай всё. Я хочу посмотреть.

Я встал и стянул с себя рубашку, потом джинсы вместе с трусами. Член стоял колом, и я чувствовал себя голым и уязвимым, но в то же время мне это нравилось. Галина Петровна смотрела на меня без стеснения, как будто я был не живой человек, а какая-то вещь, которую она собиралась использовать. И от этого взгляда у меня только сильнее вставало.

— Хороший, — сказала она. — Ладный. Кате повезло, а она не ценит.

Она встала, и я увидел, что она собирается делать. Её руки потянулись к молнии на спине, и платье упало на пол. Под ним был бежевый лифчик и те самые трусики. Тело у неё было не идеальное, но живое: живот немного выпирал, грудь в лифчике была большая и, судя по всему, уже немного обвисшая, но для меня в тот момент это было самое красивое, что я видел. Она расстегнула лифчик и бросила его на платье. Грудь вывалилась, тяжёлая, с крупными тёмными сосками. Я смотрел на неё и чувствовал, как у меня ноет в паху.

— Нравится? — спросила она и провела ладонями по своей груди, сжала её, подняла. — Кате от меня досталось, но у неё не такая. Ей не повезло.

— У неё нормальная, — сказал я.

— Нормальная, — усмехнулась она. — Нормальная — это когда мужик на неё смотрит. А я тебя вижу. Ты сейчас смотришь и думаешь: вот бы засунуть между ними.

Я не стал врать. Просто шагнул к ней и положил руки на её грудь. Она была тяжёлая, тёплая, сосок под моей ладонью сразу затвердел. Галина Петровна выдохнула и запрокинула голову. Я сжал сильнее, и она застонала. Тихо, почти неслышно, но я услышал. И от этого звука у меня сорвало крышу.

Я сжал её грудь сильнее, и она застонала громче. Галина Петровна запустила руку мне в волосы и потянула, заставляя наклониться. Я уткнулся лицом в её шею, стал целовать, покусывать, а она всё гладила меня по затылку, будто успокаивала. Потом взяла мою голову и направила ниже. Я понял без слов. Отпустил грудь, спустился губами к соску и взял его в рот. Она выгнулась и зашипела сквозь зубы.

— Да… вот так… — прошептала она. — Катя не даёт тебе этого, да? Не любит, когда грудь трогают?

— Не любит, — сказал я, отрываясь на секунду.

— Дура, — сказала она и прижала мою голову обратно.

Я сосал её грудь, а руки уже сами сползли вниз, к трусикам. Я нащупал резинку, потянул. Она приподняла бёдра, помогая. Трусики упали на пол, и я увидел её там, между ног. Волосы были коротко подстрижены, и всё было видно. Я провёл пальцами по влажным складкам, и она дёрнулась.

— Ох, — выдохнула она. — Осторожнее. Я давно ни с кем… Ты первый после мужа.

Я на секунду замер. В голове мелькнула мысль, что я сейчас трахну женщину, которая не была с мужчиной десять лет. И эта мысль меня почему-то не остановила, а наоборот, подстегнула. Я опустился на колени перед кроватью, и она поняла, что я собираюсь делать. Раздвинула ноги шире, откинулась на локти. Я наклонился и лизнул. Она была мокрая и горячая. Вкус был резкий, женский, незнакомый. Я провёл языком вверх, нашёл клитор и стал его лизать, сначала медленно, потом быстрее. Она стонала всё громче, уже не сдерживаясь, и я чувствовал, как её бёдра начинают дрожать.

— Дима… Димочка… — бормотала она. — Хорошо-то как… Господи…

Я не останавливался. Я лизал её, а сам одной рукой расстегнул ремень и стянул джинсы вместе с трусами, чтобы освободить член. Он стоял так, что болел. Я взял его в руку и стал медленно надрачивать, не переставая работать языком. Галина Петровна вдруг вскрикнула, сжала мою голову коленями и кончила. Я чувствовал, как её писька пульсирует у меня на языке, как она вся сжимается и дрожит. Это длилось долго, может, минуту, а может, больше. Потом она обмякла и откинулась на спину, тяжело дыша.

Я поднялся с колен. Член стоял колом, мокрый от смазки, которая осталась на руке. Галина Петровна посмотрела на меня снизу вверх, и в глазах у неё было что-то новое. Уже не усмешка, не насмешка. Что-то голодное.

— Иди сюда, — сказала она и протянула руку.

Я забрался на кровать. Она раздвинула ноги ещё шире и взяла мой член в руку, направляя. Я почувствовал, как головка упирается во что-то мягкое и мокрое. Она потянула меня за бёдра, и я вошёл. Сразу, до конца, одним движением. Она вскрикнула. Я замер на секунду, чувствуя, как её стенки сжимают меня. Внутри было горячо и тесно, и я понял, что долго не продержусь.

— Давай, — сказала она. — Не жалей меня. Я не сломаюсь.

Я начал двигаться. Сначала медленно, потом быстрее. Кровать заскрипела, и этот скрип казался мне оглушительным. Я трахал тёщу на нашей с Катей кровати, и мне было плевать. Галина Петровна подмахивала мне навстречу, вцепившись руками в мои плечи. Её грудь тряслась при каждом толчке, и я смотрел на неё, не отрываясь. Она смотрела мне в глаза и улыбалась. Улыбалась так, будто знала что-то, чего не знал я.

— Сильнее, — сказала она. — Ещё сильнее.

Я подхватил её под бёдра и приподнял, чтобы входить глубже. Она застонала в голос, уже не стесняясь. Я чувствовал, как что-то горячее подступает снизу, и понимал, что это конец. Но я не хотел кончать так быстро. Я хотел ещё. Я вытащил член, и она посмотрела на меня с недоумением.

— Ты чего?

— Повернись, — сказал я.

Она поняла. Улыбнулась и перевернулась на живот, подтянув колени под себя. Я увидел её зад, большой, мягкий, с ямочками над ягодицами. Я провёл по нему рукой, потом направил член и вошёл сзади. Она ахнула и уткнулась лицом в подушку. Я начал двигаться, и этот угол был другой, более глубокий. Она стонала в подушку, и этот звук, глухой, придавленный, заводил меня ещё больше. Я взял её за бёдра и стал долбить быстрее, уже не сдерживаясь.

— Кончаю, — сказал я хрипло.

— Давай, — простонала она. — Кончай внутрь.

Я сделал ещё несколько толчков и кончил. Всё тело сжалось, и я почувствовал, как сперма выходит толчками, заполняя её. Она дёрнулась подо мной и снова кончила, сжавшись так, что я застонал от боли и удовольствия одновременно. Потом я рухнул на неё, тяжело дыша, и мы лежали так, наверное, минуту. Я чувствовал, как её тело медленно расслабляется подо мной.

Наконец я вытащил член и откатился на бок. Она осталась лежать на животе, лицом в подушку. Я смотрел на её спину, на то, как она дышит, и не знал, что сказать. В комнате пахло сексом. С кухни всё ещё доносилось тиканье часов.

Галина Петровна повернула голову и посмотрела на меня. Волосы у неё прилипли ко лбу, на щеке остался след от подушки.

— Ну вот, — сказала она. — А ты боялся.

— Я не боялся, — сказал я.

— Боялся, — усмехнулась она. — Все вы боитесь. Пока не начнёте.

Мы лежали ещё минут десять, не говоря ни слова. Я смотрел в потолок, на люстру, которую мы с Катей выбирали прошлой осенью. Тогда это казалось важным, почти символическим — выбрать люстру для спальни. Теперь я лежал под этой люстрой с голой тёщей и думал только о том, что она ещё не ушла.

Галина Петровна первая нарушила тишину.

— Мне пора, — сказала она и села.

Она встала и пошла в сторону ванной. Я смотрел на её зад, на красные следы от моих пальцев на бёдрах, и чувствовал странную смесь стыда и гордости. Через минуту зашумела вода. Я тоже поднялся, натянул трусы и джинсы, потом рубашку. На кухне всё ещё стояла тарелка с пирожками и две чашки. Я убрал их в раковину и открыл окно, чтобы выветрился запах.

Галина Петровна вышла из ванной уже одетая. Платье она натянула обратно, но волосы остались влажными у висков. Она прошла на кухню и остановилась в дверях, глядя на меня.

— Ну, — сказала она. — Ты как?

— Нормально, — сказал я. — А ты?

— А я отлично, — она улыбнулась, и это была обычная, знакомая улыбка, как будто ничего и не случилось. — Спасибо, зятёк. Давно так не отдыхала.

Она подошла, взяла свою сумку, которую оставила на стуле. Потом вдруг остановилась и обернулась.

— Только ты это… Кате не рассказывай. Не потому, что боюсь. Просто не надо. Это наше с тобой дело.

— Я понял, — сказал я.

— Вот и умница, — она потрепала меня по щеке. — И вообще, если что — заезжай. Я всегда рада. Ты знаешь, где я живу.

Она открыла входную дверь и вышла. Я закрыл за ней замок и остался стоять в прихожей. В квартире было тихо. Я вернулся на кухню, сел за стол и взял один пирожок. Он был уже холодный, но вкусный. Я жевал и смотрел в окно на соседский балкон, где какая-то женщина развешивала бельё. Обычная суббота. Обычный день.

Телефон завибрировал. Сообщение от Кати: «Я освобожусь пораньше, буду часам к шести. Может, сходим куда-нибудь?»

Я посмотрел на экран, потом на тарелку с пирожками, потом на дверь спальни, где ещё стоял запах секса. И написал: «Давай. Я уже соскучился».

Это была правда. Я действительно соскучился. Только не по Кате.