Последний клиент перед Новым годом

Звонок поступил ровно в восемь вечера. Всю неделю я повторяла себе, что не возьму трубку, что у меня свои планы — заказать пиццу, налить вина и уснуть под старые комедии. Но в конце декабря счета лезут из всех щелей, а в январе будет мертвый сезон. «Последний раз», — сказала я себе и нажала «Ответить».

Голос в трубке был спокойным, без похабных ноток. Представился Максим. Сказал, что снимает люкс в «Гранд Отеле» на площади, хочет встретить Новый год не в одиночестве. Сумма, которую он назвал, заставила меня сесть. На такую можно было бы и не ходить. Но я уже согласилась.

Я надела то, что он попросил: глубокое бордовое бархатное платье в пол, которое подчеркивало каждый изгиб, черные чулки с кружевными поясом и подвязками, и туфли на шпильке, от которых к полуночи будут гореть ноги. «Наряд для победы», — усмехнулась я, глядя на свое отражение.

Люкс оказался не просто номером, а целой квартирой на верхнем этаже. Панорамное окно во всю стену открывало вид на главную площадь, залитую огнями и запруженную народом. У елки уже толпились люди. До боя курантов оставалось три с половиной часа.

Он открыл дверь. Не похож на типичного «клиента» — ни массивных золотых цепей, ни наглого взгляда. Лет сорока, в темных брюках и простой белой рубашке с расстегнутым воротником. Улыбка сдержанная, глаза внимательные, серые. Не лез обниматься.

«Проходи, Алена. Можно на «ты»?» — сказал он. Я кивнула.

Запахло дорогим парфюмом, свежим кофе и… шоколадом. На низком столе у дивана стояли бутылка «Клико», вазочки с клубникой, тарелка с трюфелями, банка взбитых сливок. Игровой набор, ничего нового. Но обстановка сбивала привычный настрой.

«Спасибо, что пришла, — сказал он, наливая шампанского. — Особенно сегодня. Давай просто… расслабимся. Никаких спешек. План один — встретить Новый год у этого окна».

Мы чокнулись. Шампанское было игривым и холодным. Он не пялился на мою грудь, а смотрел в окно.

«Ты часто так? Встречаешь праздники с незнакомцами?» — спросила я, больше чтобы нарушить тишину.

«Редко. А ты?»

«Это работа», — пожала я плечами.

«Тогда сегодня она не считается, — мягко сказал он. — Давай сделаем вид, что мы просто двое людей, которые случайно оказались здесь и теперь ждут салюта. Согласна на роль?»

Игра. Всегда игра. Но в этой было что-то затягивающее.

«Согласна».

Он предложил массаж. Я, конечно, ожидала подвоха, но он просто попросил лечь на живот на широкий диван. Его руки оказались сильными и знающими. Он не тыкал пальцами куда попало, а разминал застывшие мышцы спины, шеи, плеч. Масло пахло сандалом. От неожиданного удовольствия я застонала, и сразу же закусила губу. Профессионалу не положено терять голову от массажа.

«Можешь не сдерживаться, — тихо сказал он над моим ухом. — Здесь только ты и я».

Его пальцы спустились к пояснице, скользнули под край платья, к пряжке чулок. Я замерла, ожидая привычного грубого рывка. Но он лишь расстегнул пряжку, потом вторую, и продолжил массировать бедра, медленно, почти гипнотически. Каждый нерв в моем теле натянулся как струна.

Через полчаса он остановился. «Перевернись».

Я перевернулась, чувствуя, как бархат платья прилипает к намасленной коже. Он смотрел на меня сверху вниз, его взгляд был тяжелым и горячим. Но он не бросался. Взял со стола клубнику, окунул в теплый шоколад и поднес к моим губам.

«Открой рот».

Я послушалась. Сладкий взрыв вкуса, кислота ягоды. Он повторил, но следующую ягоду провел по моим губам, оставляя липкий шоколадный след, а потом слизал его кончиком языка. Мое дыхание сбилось. Он взял банку со сливками, выдавил холодную белую горку мне на ключицу, и снова принялся слизывать, медленно, растягивая удовольствие. Слизнул с горла, с декольте. Его язык был жгучим контрастом холоду сливок.

«Встань», — приказал он, и в его голосе впервые прозвучала сталь.

Я встала. Он подошел вплотную, его тело почти касалось моего. Руки скользнули за мою спину, нашли молнию платья. Он тянул ее вниз мучительно медленно, сантиметр за сантиметром, обнажая спину, поясницу, кружевной пояс чулок. Ткань с шелестом упала к моим ногам, оставив меня только в черном кружевном белье, чулках и туфлях. Воздух в номере казался прохладным на горячей коже.

Он отступил на шаг, рассматривая. «Иди сюда», — кивнул он в сторону окна.

Я подошла. Внизу кипела жизнь — смех, музыка, ожидание. А здесь, в тишине и тепле, разыгрывалась своя мелодрама.

Он подошел сзади, прижался всем телом. Через тонкую ткань рубашки я чувствовала его возбуждение. Его руки обхватили мои бедра, большие пальцы уперлись в кости таза. Он прижал губы к моей шее, и я откинула голову ему на плечо.

«Смотри, как они там суетятся, — прошептал он. — А у нас здесь свой собственный фейерверк. И он вот-вот начнется».

Его пальцы впились в кружева моих трусиков и резко рванули вниз. Ткань порвалась с тихим треском. Он присел, помог мне ступить из них. Потом его руки обхватили мои ноги, подняли одну мою ногу, поставив стопу на низкий подоконник. Я широко раскрылась перед холодным стеклом и всем спящим городом, и от этого безумного ощущения по спине пробежала дрожь.

Я почувствовала его дыхание между ног, горячее и влажное. А потом — прикосновение языка. Не жесткое и требовательное, а исследующее, ласковое, бесконечно терпеливое. Он водил им по самым чувствительным местам, заставляя меня вскрикивать и хвататься за холодное стекло. Я кончила быстро, с судорожным вздохом, прислонившись лбом к окну. Он не останавливался, пока спазмы не стихли.

Потом встал, развернул меня к себе. Его глаза горели. Он снял рубашку, скинул брюки и боксеры. Он был возбужден, его член стоял ровно и твердо. Он взял презерватив со стола, надел не торопясь.

«Твоя очередь», — хрипло сказал он, садясь в кресло у окна.

Я поняла. Опустилась перед ним на колени, но он остановил меня.

«Нет. Сядь на меня. Лицом к окну. Я хочу видеть, как ты смотришь на салют, когда я буду тебя трахать».

Его слова, грубые и прямые, ударили в живот. Я встала, развернулась и медленно опустилась на него сверху, чувствуя, как он входит в меня, заполняет, растягивает. Я зажмурилась от интенсивности ощущений.

«Открой глаза, — приказал он. — Смотри».

Я послушалась. Внизу на площади начался обратный отсчет. Толпа кричала в унисон. Десять. Девять.

Он положил руки на мои бедра и начал двигать меня вверх-вниз, задавая медленный, глубокий ритм. Восемь. Семь.

«Жарко… так жарко», — выдохнула я, и мои ладони скользнули по стеклу. Шесть. Пять.

Его темп ускорился. Он входил в меня резче, глубже, выбивая из груди прерывистые стоны. Четыре. Три.

Одна его рука обвила мою талию, другая опустилась между моих ног, к тому месту, где наши тела соединялись, и нажала на клитор. От резкой волны наслаждения я закричала. Два.

«Вот он, наш салют», — прохрипел он у меня в ухо, и вогнал в меня себя по самую рукоятку. ОДИН.

Где-то внизу, за стеклом, загрохотали, засвистели и взорвались тысячами огней первые залпы фейерверка. Весь небосклон раскрасился в синие, красные, золотые вспышки. А внутри меня взорвалось свое собственное, личное солнце. Оргазм накрыл с такой силой, что мир поплыл. Я чувствовала, как судорожно сжимаю его внутри себя, как кричу, как слезы текут по моим щекам. Он, держа меня в железной хватке, издал низкий стон и кончил, его тело напряглось и затряслось в последней судороге.

Мы сидели так, сцепленные, еще несколько минут, пока салют не достиг своего пика и не начал стихать. Дым застилал площадь. Наше дыхание выравнивалось.

Он медленно вышел из меня, помог встать. Ноги подкашивались. Он обнял меня за плечи, и мы молча смотрели на догорающее небо.

«С Новым годом, Алена», — тихо сказал он.

«С Новым годом», — ответила я, и к моему удивлению, в голосе не было фальши.

Он принес халат, налил по бокалу воды. Я сидела, завернувшись в мягкую ткань, и чувствовала приятную, глубокую усталость и пустоту, в которой не было места привычному отвращению к себе.

«Я… пожалуй, пойду», — сказала я, когда часы пробили половину первого.

Он кивнул, не удерживая. Дал конверт — даже больше оговоренного. У выхода я остановилась.

«Спасибо. За… игру».

Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то похожее на грусть.

«Это была лучшая игра в моей жизни. Прощай, Алена».

Я вышла в тихий коридор. Лифт вез меня вниз, к реальности. Но где-то внутри, под грудой усталости и цинизма, теплился странный, новый огонек. Огонек от того фейерверка, что взорвался не в небе, а прямо внутри меня. И, может быть, в этом новом году с ним будет не так одиноко.