Конфликт в лифте

В тот день всё шло к чёрту с самого утра. Я, Константин Сергеевич, начальник отдела логистики сорока двух лет, с треском провалил презентацию перед советом директоров, потому что эти идиоты из аналитики подсунули мне сырые данные. Специально, я был уверен. Война между нашими отделами длилась уже года три, с тех пор как того карьериста Бориса поставили начальником над ними. Соперничество за бюджеты, за влияние, за одобрение генерального. Грязь подковёрная, подставы. Мы их в ответ так же.

В пять вечера в пятницу я уже мечтал только о джине с тоником и одиночестве. Лифт в нашей двадцатиэтажной коробке — отдельный ад. Все рвутся домой, набиваются как сельди. Я втиснулся, сморщив дорогой костюм, и тут же почувствовал знакомое раздражение. Рядом со мной, прижатая ко мне боком, стояла Алиса из того самого, аналитического отдела.

Самая красивая. И самая ядовитая. Молодая, лет двадцати семи. Не просто красивая — какая-то осознанно эффектная. Рыжие волосы, которые в офисе всегда собраны в тугой пучок, а сейчас, в конце дня, из него выбивались осмысленные пряди. Слишком прямой взгляд зелёных глаз. Она носила эти свои облегающие платья, которые не нарушали дресс-код, но заставляли мужчин спотыкаться взглядом. Я её терпеть не мог. Вернее, терпеть-то не мог её наглость, её острый язык на планерках, её умение выставить любую нашу идею дурной. А тупое животное желание, которое она вызывала, я глубоко закапывал, присыпая сверху прахом профессиональной ненависти.

Лифт рывком поехал вниз, остановился на шестнадцатом, все уже вышли.

Лифт снова дрогнул и замер. Экран погас, потом мигнул. И… всё. Полная тишина, нарушаемая только гулом где-то в шахте.

— Вот блядь, — сдавленно выдохнул я, не предназначая это ни для кого конкретно.

— Классика, — прозвучал холодный, чёткий голос прямо у моего уха. Алиса. — Особенно после вашего сегодняшнего провала, Константин Сергеевич. Вселенная, видимо, решила добавить вам впечатлений.

Кровь ударила в виски. В тесной, наглухо закрытой камере её слова прозвучали как пощёчина.

— Это благодаря вашим «аналитическим» данным, Алиса Викторовна, которые, как выяснилось, высосаны из пальца, — огрызнулся я, стараясь повернуть голову. Я видел только её щёку и мочку уха с маленькой золотой серьгой.

— Данные были точными. Вы просто не умеете их читать. Или не хотите. Предпочитаете топтаться на своём устаревшем поле.

«Устаревшем». Её любимое слово в отношении всего нашего отдела. Всё моё тело напряглось. Мы переругивались ещё минут десять. Потом пришёл спасательный голос из динамика: «Не волнуйтесь, техники уже выехали, минут сорок, не больше». Сорок минут в этой консервной банке. С ней.

Постепенно ругань иссякла. Осталась тишина. Мы были прикованы друг к другу этим проклятым ящиком.

Прошло, наверное, ещё двадцать минут. В голове крутилась белиберда, воспоминания о её колких фразах, о том, как она однажды на корпоративе танцевала, слишком сексуально, нарочито… И вдруг я почувствовал, как она чуть сдвинулась. Не отодвигаясь, а как будто ища точку опоры. Я ненавидел её. Я хотел, чтобы это всё кончилось.

— Ненавижу лифты, — вдруг сказала она тихо, без прежней язвительности. Просто констатация.

— И я, — выдохнул я.

— И вас тоже, — добавила она после паузы, но уже без огня. С усталой прямотой.

— Взаимно, — пробормотал я.

И тут что-то перещелкнуло. Не в мозгу, где-то ниже, в животе, в паху. Эта усталость, это накопленное за неделю, за годы напряжение, бесительная близость, её запах, её тепло… Я резко, почти не думая, развернулся. В полумраке её лицо было бледным пятном, глаза блестели. Она смотрела на меня не со страхом, а с вызовом. С тем же вызовом, что и на совещаниях.

Я не стал ничего говорить. Просто схватил её за лицо и притянул к себе, прижавшись губами к её губам.

Это не был нежный поцелуй. Это было столкновение. Она вскрикнула в мои губы, её руки упёрлись мне в грудь — не чтобы оттолкнуть, а чтобы схватиться. Её губы были сухими, плотно сжатыми. Я кусал их, пока они не разомкнулись. И тогда поцелуй стал влажным, жадным, глубоким. Мы дышали друг в друга, в этом было что-то удушающее и невыносимо возбуждающее. Она отвечала с той же яростью, впиваясь пальцами в ткань моего пиджака, потом в волосы на затылке, дергая их.

Мы оторвались, чтобы перевести дух. Глаза в глаза, в сантиметрах друг от друга. Её грудь вздымалась. На её губах блестела слюна.

— Ты… сука, — прохрипел я, не в силах найти других слов.

— Сам такой, ублюдок, — выдохнула она, и снова впилась в меня губами.

Руки сами заработали. Мои — срывали с её плеч тонкие бретельки платья. Его ткань сползла вниз, обнажив чёрное кружевное бельё. Она была великолепна. Совершенно. Я ненавидел это совершенство. Я прижался губами к её шее, чувствуя, как бьётся её пульс. Её руки расстёгивали мой ремень, рывком расстегнули брюки.

— Заткнись, — простонал я, и моя рука впилась ей в оголённую грудь поверх чашки бюстгальтера. Она вскрикнула, выгнулась.

Это было безумие. Грязное, быстрое, жестокое. Я повернул её, пригнул. Она уперлась ладонями в зеркальную стену лифта, оставляя мокрые отпечатки. Чёрная юбка задралась. Трусов под ней не оказалось. Просто не оказалось. Мы оба издали какой-то хриплый, нечеловеческий звук, когда я вошёл в неё. Она была обжигающе влажной и узкой. Невероятно.

Это был не секс. Это был акт агрессии, мести, слипшегося в один комок стресса и желания. Я двигался резко, грубо, при каждом толчке её тело билось о зеркало с глухим стуком. Она отвечала мне той же монетой, откидываясь назад, впиваясь затылком мне в плечо, её рыжие волосы рассыпались и лезли мне в рот. Она стонала, но не тихо, а громко, хрипло, матерно, и каждое её слово, каждый её выкрик подливали масла в огонь.

Я смотрел на наше отражение в потускневшем зеркале: смятый костюм, её полуголое тело, её лицо, искажённое не то страданием, нето безумным наслаждением. Я ненавидел её. Я желал её больше всего на свете в эту секунду. Это спутывало мозги в тугой, неразрешимый узел.

Она первой достигла пика. Её тело сжалось, как тетива, и оборвалось в серии содроганий и приглушённого крика, который она закусила своей же рукой. Это зрелище, эта потеря контроля у той, кто всегда всё контролировала, добило меня. Я кончил, уткнувшись лицом в её мокрую шею, с тихим стоном, который больше походил на рык.

Тишина. Только наше тяжёлое, прерывистое дыхание и гул в ушах. Я не двигался, чувствуя, как бешено стучит её сердце у меня под ладонью, всё ещё прижатой к её животу. В лифте стояла мёртвая тишина.

Потом она медленно выпрямилась. Не глядя на меня, стала натягивать бретельки, поправлять юбку. Её движения были точными, автоматическими. Я, отстраняясь, с отвращением и странной пустотой, застёгивал брюки.

В этот момент лифт дёрнулся, загудел, и яркий свет болезненно ударил по глазам. Двери со скрежетом разъехались на десятом этаже. Мы стояли в метре друг от друга, не глядя друг на друга.

Алиса поправила последнюю прядь, собрала её в тот самый безупречный, ненавистный мне пучок. И вышла. Не оглядываясь. Чётким, быстрым шагом по коридору.

Я вышел следом, но пошёл другой дорогой — к лестнице. Спускался пешком, чувствуя, как дрожат колени, а во рту стоит привкус её губной помады, крови и чего-то невыразимо горького.

С понедельника предстояла война. Та же самая. Но всё внутри уже перевернулось. И я, и она это знали.