Медсестра средних лет

Алексей Степанович третий час лежал на койке в районной больнице и тупо смотрел в облупленный потолок. Дальнобойный рейс сорвался по-глупому — на пустом шоссе, в сотне километров от города, какой-то мудак на встречке ослепил фарами, фура вильнула и чиркнула боком по отбойнику. Сам он отделался сотрясением и ушибами, а вот машина встала намертво, ждать эвакуатор дня два, не меньше. Жена, когда он позвонил, даже не спросила, как он себя чувствует — только вздохнула раздражённо: «Опять без денег в этом месяце останемся». Алексей Степанович положил трубку и подумал, что, наверное, именно так выглядит его жизнь — бесконечная дорога в никуда, с редкими остановками в душной квартире, где его ждут только попрёки и холодная постель.

Отдельная палата ему досталась случайно — мест в общей не было, вот и засунули в бокс для буйных, где койки привинчены к полу, а на окнах решётки. Пахло хлоркой и чем-то кислым, медицинским. Медсестра, представившаяся Зинаидой, зашла ближе к полуночи — крупная баба лет сорока пяти, с мощными рукам и уставшим лицом, но с какой-то хищной складкой у губ. Халат на ней сидел внатяг, под ним угадывалась большая грудь без лифчика — соски проступали сквозь ткань, когда она наклонялась. «Укольчик поставим, больной, для сосудов и чтоб спалось», — бросила она буднично и всадила иглу в вену, даже не спросив согласия. Лекарство потекло по капельнице, и через десять минут Алексей Степанович почувствовал, как тело наливается странной, ватной тяжестью, а в голове всё плывёт.

Он попробовал пошевелить рукой — вышло с трудом. Сознание вроде работало, но тело не слушалось, как во сне, когда хочешь бежать, а ноги приросли к земле. Зинаида тем временем устроилась за столом в углу палаты, зашуршала какими-то бумагами, потом зевнула и сказала в пустоту: «Ну и сменка сегодня, хоть бы кто сдох, что ли, повеселее было». Она встала, потянулась так, что халат задрался почти до пояса, и Алексей Степанович вдруг осознал то, от чего внутри всё сжалось — у него стоял член. Не просто стоял, а колом торчал под больничной простынёй, натягивая ткань, как палатка. Видать, побочка от лекарства, подумал он вяло, пытаясь прикрыться ладонью, но рука не слушалась.

Зинаида, проходя мимо койки, чтобы поправить капельницу, заметила. Остановилась. Хмыкнула. «Ого, — протянула она с каким-то ленивым интересом, — а больной-то у нас, оказывается, не совсем больной. Или наоборот — очень даже больной, с запущенным случаем». Она откинула простыню, и взгляду открылась картина: больничная пижама на Алексее Степановиче была расстёгнута, трусы он снять не успел, когда переодевался, и теперь эрегированный член, красный, с набухшей головкой, выпирал из-под резинки. Зинаида присвистнула. «Давно такого не видала. А то всё старичьё одно возят, у них там и не найдёшь ничего, как в старом кошельке мелочи не нашарить».

Она присела на край койки, и матрас продавился под её весом. Толстые пальцы с облупленным маникюром легли на член, не сжимая, просто пробуя на ощупь, как товар на рынке. «Ну что, больной, — произнесла она почти официально, — по медицинским показаниям вам требуется сброс напряжения, иначе сосуды не выдержат. Процедура, можно сказать, лечебная». Алексей Степанович попытался что-то возразить, но из горла вырвалось только сиплое мычание — лекарство парализовало речевой аппарат, оставив только способность чувствовать, причём чувствовать острее обычного. Зинаида восприняла это как согласие.

Она сдёрнула с него трусы одним движением — ткань затрещала, но выдержала. Член стоял вертикально, и Зинаида, оценив масштаб, удовлетворённо кивнула. «Двадцать два сантиметра, не меньше. Повезло твоей бабе, хотя какая там баба — по глазам вижу, дура твоя баба. Мужик с таким инструментом по дорогам мотается, а она, поди, ещё и недовольна». Она заголила грудь — большую, с крупными тёмными сосками — и, наклонившись, провела ими по лицу Алексея Степановича. Пахло от неё потом, дешёвым мылом и ещё чем-то терпким, бабьим. Он зажмурился, а когда открыл глаза, Зинаида уже сидела на нём верхом, насаживаясь на член медленно, со смаком, как на горячую сосиску. Внутри у неё было горячо и мокро, мышцы влагалища плотно обхватили ствол, и она задвигалась — сначала размеренно, потом всё быстрее, вколачивая себя в него с глухими шлепками.

«Хорош, чертяка, — выдохнула она, запрокидывая голову, — получше моего бывшего. Тот три минуты потыкается и спать, а этот хоть и под лекарствами, а стоит, как штырь». Она скакала на нём минут пятнадцать, потом, видимо устав, слезла и повернула Алексея Степановича на бок — тело его было послушно, как тряпичная кукла. «Теперь по-другому полечимся», — сообщила она и, раздвинув ему ягодицы, пристроилась сзади. Страпон её, о существовании которого он даже не подозревал, оказался небольшим, но твёрдым — наверняка из какой-то медицинской резины, на ремнях. Зинаида умело приладила его и вошла в анус Алексея Степановича резко, без предупреждения. Боль была острой, но сквозь наркотический туман ощущалась почти как чужая. Она трахала его молча и сосредоточенно, как выполняла обычную процедуру, и только участившееся дыхание выдавало её возбуждение.

Кончила она громко — издала низкий утробный звук, похожий на рычание, и обмякла на нём на несколько минут. Потом слезла, привела себя в порядок, подтёрла Алексея Степановича какой-то салфеткой и натянула трусы обратно. Он лежал, глядя в потолок, и осознавал — впервые за долгие годы он получил удовольствие. Не то чтобы он хотел именно так, но выбора ему не оставили, и это, как ни странно, было даже к лучшему. Никаких уговоров, никаких «ты меня любишь», никакой вульгарности, которой так боялась жена.

Зинаида поправила капельницу и напоследок потрепала его по щеке. «Завтра повторим процедуру, больной. Для закрепления терапевтического эффекта».

Алексей Степанович ничего не ответил — лекарство всё ещё действовало. Но про себя подумал, что, наверное, не так уж плохо, что фура сломалась. По крайней мере, здесь его хотя бы замечали.