Зрелый отшельник и молодая туристка

Новый век встретил меня не офисным планктоном, а полным отшельником. Сороковник стукнул, и я понял: город выпил меня досуха. Развод, похороны родителей, продажа квартиры — и вот я уже покупаю полузаброшенную избу в таёжной деревушке, затерянной на картах с пометкой «до ближайшего жилья 80 км». Деревня когда-то гремела леспромхозом, но в 90-е всё зачахло, и теперь здесь жило от силы десяток стариков-пенсионеров. И я — бывший инженер-электрик, решивший, что медведи куда понятнее людей.

Избу я восстановил сам. Перебрал сруб, заново проконопатил мхом, поставил печь с лежанкой, провёл свет от бензогенератора в сарае. Генератор тот, кстати, я переделал под газ, ибо притащил с «большой земли» несколько баллонов пропана. Для связи — спутниковый телефон, закреплённый на подоконнике в строго определённом месте: только там, в узкий сектор между двумя соснами, спутник ловил сигнал. Интернета не было, радио ловило только «Маяк» по ночам, и это был абсолютный кайф.

Жизнь шла размеренно. Утром — обход владений, проверка силков, колка дров. Днём — плотницкие работы или рыбалка на реке. Вечером — керосиновая лампа и книги, которые я брал в деревенской библиотеке (полусгнивший дом с парой тысяч томов, брошенных уехавшими). Летом в этих краях душно и гнусно, зато август — бархатный сезон: мошка сходит на нет, вода в реке ещё тёплая, но ночи уже холодные, ядрёные.

***

В тот вечер я топил баню. Баня у меня знатная: сруб на берегу реки, панорамное окно из старого парникового плексигласа, вмурованное прямо в стену. Пока протапливал каменку, наслаждался закатом: солнце садилось за реку, окрашивая воду в густой вишнёвый цвет. От деревни доносился лай собак — старики укладывались спать рано. Я разделся догола (к чему одежда, если кругом ни души?), взял веник и пошёл париться.

Вышел я через час — распаренный, красный, счастливый. Завернулся в льняную простыню, сел на крыльцо бани и закурил. Тишина звенела. Я смотрел на звёзды, начинавшие проступать на темнеющем небе, и думал, что этот день — ещё один идеальный кирпичик в стене моего спокойствия.

И вдруг — треск сучьев за баней. Зверь? Медведи в этом году обнаглели. Я насторожился, потянулся за топором, что стоял у входа. Но услышал не звериный рык, а человеческий всхлип и сдавленный мат.

На поляну перед баней вышла девушка. Молодая, лет двадцати пяти, в яркой туристической куртке, с огромным рюкзаком за плечами и палками для скандинавской ходьбы. Увидев меня — босого, в одной простыне, с топором в руке, — она замерла и шумно сглотнула.

— Извините, — голос дрожал, — я заблудилась. Навигатор сдох, телефон тоже. Я три дня по лесу кружу.

Я пригляделся. Под фонарём, что висел над дверью бани, было видно: лицо осунувшееся, на щеке царапина, губы обветрены. Одежда дорогая, но уже грязная, местами порванная. Городская штучка, которая явно не рассчитывала на таёжный экстрим.

— Заходи, — кивнул я в сторону избы. — Сейчас чай поставлю.

***

Дома я усадил гостью на лавку и занялся печью. Она сидела молча, оглядывая моё жилище: грубо сколоченный стол, полки с книгами, коллекция старых керосиновых ламп, генератор в углу. Я зажёг пару горелок, и в избе стало уютно. Поставил чайник с таёжным сбором: иван-чай, смородиновый лист, немного зверобоя. Достал тушёнку, хлеб, солёные огурцы из погреба.

— Ешь, — сказал я, пододвигая миску. — Потом расскажешь.

Звали её Алиса. Маркетолог из Москвы. Увлеклась модным «диким туризмом», купила спутниковый навигатор, построила маршрут через глухие деревни — и пропала. Аккумулятор навигатора сдох в самый неподходящий момент, телефон разрядился ещё в первый день, а карта бумажная, которую она сунула в рюкзак «на всякий случай», оказалась бесполезна.

— Я думала, умру, — она запивала тушёнку чаем и глотала слёзы. — Там, в лесу, так страшно ночью. Ветки трещат, кто-то ходит…

— Ходит, — согласился я. — Здесь зверья много. Но ты правильно на дым вышла, молодец.

Постепенно она успокоилась. Я налил ей стопку настойки на кедровых орешках — для согрева и снятия стресса. Она выпила, закашлялась, но порозовела. Я разглядывал её. Алиса была хороша той особой городской красотой, которую редко встретишь в деревне. Стрижка каре, выкрашенная в пепельный блонд, уже отросла у корней, но это придавало ей естественности. Ногти — остатки маникюра, обломанные в походе. Глаза зелёные, большие, с покрасневшими от усталости белками. Фигура — спортивная, поджарая, но с мягкими женскими округлостями, которые не скрывала грязная термобельевая кофта.

— Мне нужно позвонить, — сказала она. — У вас есть связь?

— Спутниковый телефон. Но сейчас не ловит, он только в определённое время и при ясном небе работает. Завтра в девять утра попробуем.

— Завтра… — она вздохнула. — А что мне делать сегодня?

— Мыться, — я кивнул на окно, за которым темнел силуэт бани. — Баня ещё тёплая, воды натаскаю. А потом спать.

***

Я натаскал воды, разжёг каменку по новой, повесил чистое полотенце. Алиса смотрела на меня с сомнением:

— А вы?..

— Я уже мылся. Иди одна, не бойся. Я пока постель приготовлю.

Она ушла. Я слышал, как плещется вода, и представлял, как она моется в моей бане, среди запахов берёзового веника и дёгтярного мыла. Член напрягся, но я отогнал мысли. Девочка три дня блуждала по лесу, она на грани истерики. Не время.

Постель я приготовил одну — свою. Лежанка у печи широкая, на двоих места хватит. Сам устроился бы на лавке, но там холодно: ночью температура упала до семи градусов, а топить всю ночь я не собирался. Решил, что ляжем вместе, но без глупостей.

Она вернулась в простыне, которую я оставил. Банный жар разморил её: щёки раскраснелись, волосы, влажные после мытья, завивались на концах. Моя старая рубаха, которую я ей дал, доходила до середины бедра. Под ней — ничего, её термобельё висело на верёвке у печи.

— Господи, как хорошо, — выдохнула она, садясь на край лежанки. — Я уже забыла, что такое горячая вода.

— Привыкай заново, — я подал ей кружку с остатками чая. — Как ноги? Не стёрла?

— Стёрла, — она поморщилась. — Но я пластырем заклеила ещё в первый день. Сейчас уже не больно.

Я кивнул на лежанку:

— Ложись к стенке, там теплее. Я с краю лягу.

Она заколебалась на секунду, но кивнула. Мы улеглись под тулуп, и я погасил лампу. В темноте стало слышно, как потрескивают угли в печи и как ветер шуршит сухой листвой за окном. Алиса лежала молча, но я чувствовал, что она не спит.

— Страшно? — спросил я.

— Нет. Странно. Я три дня мечтала о безопасности — и вот она. Даже не верится.

— Ты в безопасности, — я положил руку ей на плечо, чуть сжал. — Спи.

Она вздохнула, придвинулась ближе и уткнулась носом в моё плечо. Я чувствовал тепло её тела, запах чистых волос и чего-то неуловимо женского, что не могли заглушить ни баня, ни чужая рубаха. Член снова напрягся, но я заставил себя думать о расписании проверки генератора и количестве дров на зиму. Помогло.

Ночью я проснулся оттого, что Алиса ёрзала. Она прижималась ко мне всё плотнее, её дыхание стало прерывистым.

— Замёрзла? — прошептал я.

— Нет… То есть да… Немного…

Я обнял её крепче, и она вдруг прильнула ко мне всем телом. Её рука скользнула по моей груди, животу, опустилась ниже и наткнулась на мой стояк. Я не спал, и скрыть это было невозможно.

— Это я? — спросила она шёпотом.

— Ты, — честно ответил я. — Но это не значит, что я что-то буду делать.

— А если я хочу?

— Ты три дня по лесу шла. Ты устала. Утром можешь пожалеть.

— Я взрослая девочка, — в её голосе прорезалась сталь. — И я знаю, чего хочу.

Она забралась на меня сверху, упёрлась коленями в матрас. Рубаха задралась, и в темноте я различил её обнажённые бёдра. Она наклонилась и нашла мои губы. Поцелуй был долгий, жадный, словно она пыталась через прикосновения доказать себе, что жива. Я отвечал, но не форсировал. Она сама вела.

— Ты не представляешь, как я испугалась, — шептала она между поцелуями, — Там, в лесу. Я думала, что умру одна. Что меня никто не найдёт. А ты здесь, такой… сильный.

Её ладонь обхватила мой член. Пальцы были прохладные, но движения уверенные. Она не была невинной девочкой — где-то, в прошлой городской жизни, она получила свой опыт. Но сейчас, в этой таёжной избе, под тулупом, на печной лежанке, это было другое. Первобытное. Настоящее.

— У тебя есть презервативы? — спросила она.

— Есть. В аптечке.

Она села на кровати, и я потянулся к полке. В свете углей нашёл упаковку. Алиса взяла презерватив, вскрыла зубами и осторожно, но умело раскатала по стволу.

— Я хочу тебя, — сказала она. — Просто. Без обязательств.

Она опустилась на меня. Я вошёл в неё медленно, и она застонала, запрокинув голову. В полумраке её силуэт казался нарисованным углём: изящный изгиб шеи, ключицы, грудь с твёрдыми сосками, поблёскивающими в свете печи. Она начала двигаться — сначала робко, потом всё увереннее, находя свой ритм. Я положил руки ей на бёдра, помогая. Член скользил в ней туго, и я чувствовал каждую складочку внутри, каждое сокращение мышц.

— Как хорошо, — шептала она. — Как же хорошо…

Она кончила быстро и бурно — видно, напряжение последних дней требовало выхода. С криком, который перешёл в сдавленный шёпот, она рухнула мне на грудь. Я перевернул её на спину и продолжил двигаться, уже сам задавая темп. Она обхватила ногами мою талию, прижалась лобком к моему лобку, и я почувствовал, что она снова на грани.

— Давай, — выдохнула она. — Кончи в меня. Я хочу.

Я кончил с рыком, который сам от себя не ожидал. Член запульсировал, выстреливая сперму в резервуар презерватива, но Алиса сжала меня внутри так сильно, что, казалось, латекс не выдержит. Я рухнул рядом, переводя дыхание.

— Живая, — прошептала она. — Я живая.

***

Утром я проснулся раньше. Алиса спала, свернувшись калачиком под тулупом, её лицо было спокойным. Я осторожно встал, растопил печь, поставил чай. Вышел на крыльцо. Солнце поднималось над рекой, обещая ещё один ясный, тёплый день. Я докурил сигарету и вернулся в избу.

Алиса сидела на кровати, завернувшись в простыню. Увидев меня, она смущённо улыбнулась:

— Доброе утро.

— Доброе. Как самочувствие?

— Прекрасно, — она потянулась. — Честно. Я так хорошо не спала уже год.

— Чай на столе. Я сейчас связь налажу.

Спутниковый телефон сработал с третьей попытки. Алиса позвонила родителям, потом в МЧС, чтобы сняли с розыска. Оказалось, её уже искали. Я продиктовал координаты деревни, договорился, что за ней приедут к вечеру. Весь день был в нашем распоряжении.

Мы завтракали на крыльце бани. Я пожарил яичницу с беконом, сделал бутерброды с брусничным вареньем. Алиса сидела напротив меня в моей рубахе и трусах, которые я ей одолжил. Её одежда сохла на верёвке после утренней стирки.

— А чем ты вообще здесь занимаешься? — спросила она, обводя взглядом хозяйство.

— Живу. Рыбачу, охочусь по мелочи, строю понемногу. Книжки читаю. Думаю.

— И не скучно?

— Скучно — это когда в пробке стоишь, — усмехнулся я. — Или когда на совещании сидишь и слушаешь бред про KPI. А здесь не скучно. Здесь по-другому.

— А женщины?

— Что женщины?

— У тебя они бывают?

— Раз в полгода в райцентр езжу за продуктами. Там есть одна вдова, мы иногда встречаемся. Но это так, физиология.

Алиса замолчала, глядя на реку. Потом повернулась ко мне:

— А вчера — тоже физиология?

— Нет. Вчера — другое. Ты сама пришла ко мне. Я не отказываюсь, но и не планировал.

— Я знаю. Я не в претензии. Я благодарна.

Она встала, подошла ко мне и села на колени. Моя рубаха задралась, открыв бёдра. Я положил ладонь на её голую попку — упругую, прохладную с утра.

— Хочешь ещё? — спросила она.

— Хочу.

— Тогда пошли в дом.

***

Днём мы любили друг друга уже не так яростно, как ночью. Алиса хотела попробовать всё, что можно в моём скромном быту. Я достал банное масло, и она сделала мне массаж члена, сидя на лежанке. Я ответил кунилингусом, разложив её на столе. Её запах был терпким, с нотками бани и дикого желания. Она кончила мне в рот, сжав мою голову бёдрами и крича в голос — благо, в деревне никто не услышит.

— А анальный секс? — спросила она, когда мы отдыхали, лёжа на тулупе.

— У меня вазелин есть.

— Неужели? — она засмеялась.

— Хозяйство, — пояснил я. — Вазелин от трещин на руках. Но для тела тоже подойдёт.

Она встала раком на лежанке, выгнув спину. Я смазал пальцы и начал осторожно размягчать её анус. Она застонала, подаваясь назад. Когда я вошёл, медленно, сантиметр за сантиметром, она закрыла глаза и замерла.

— Больно? — спросил я.

— Нет… Уже нет. Двигайся.

Я двигался медленно, давая ей привыкнуть. Потом, когда она начала сама подмахивать, ускорился. Анальная теснота сводила с ума. Я чувствовал себя пацаном, готовым кончить в любую секунду, но держался, вспоминая всё ту же биквадратную формулу. Алиса кончила без прикосновений к клитору — просто от движения во второй дырочке.

— Боже, — прошептала она, когда я вышел. — Я никогда так не кончала. Никогда.

— Значит, я первый?

— В этом смысле — да. Первый, с кем так хорошо.

Я сел на край лежанки, она устроилась у меня на коленях, обняла за шею. Мы сидели молча, глядя в окно на реку.

— Я не хочу уезжать, — сказала она вдруг.

— Надо. Тебя ждут. Родители, работа, друзья.

— А ты? Ты меня будешь ждать?

— Я буду здесь, — ответил я. — Если захочешь — приедешь. Только навигатор заряди заранее.

Она засмеялась и поцеловала меня в губы. Долго, нежно, без животной страсти, но с теплотой, которой не было прошлой ночью.

***

Вечером приехала машина МЧС. Два суровых мужика с рацией и картами, удивлённые тем, что пропавшая москвичка нашлась в глухой деревне у странного отшельника. Алиса оделась в уже высохшую одежду, собрала рюкзак и вышла на крыльцо.

— Спасибо, — сказала она. — За всё.

Я кивнул. Она обняла меня, быстро чмокнула в щёку и пошла к машине. Уже у двери обернулась:

— Я приеду. Честно.

Я стоял на крыльце и смотрел, как УАЗик скрывается за поворотом лесной дороги. Деревня снова погрузилась в тишину, только собаки брехали где-то вдалеке. Я закурил, глядя на закат. Осень обещала быть тёплой.

А в избу я вернулся не сразу. Сначала сходил в баню — смыть запах её тела, который ещё держался на моей коже. А потом долго сидел на крыльце и смотрел на звёзды. И думал о том, что одиночество — штука хорошая, но иногда и ему нужен перерыв.