Дачный психоз

К дачному своему участку семейство Дроновых относилось по-разному. Точнее, так: Илья Дронов, щуплый тридцатипятилетний айтишник с вечно заложенным от аллергии носом и бледной, будто светящейся в темноте кожей, участок этот люто, просто до зубовного скрежета ненавидел. Всякий выезд за город для него был подобен высылке на каторгу. Копаться в земле он не умел, комары и мошка жрали его с особым цинизмом, а запах прелой листвы вызывал чихание такой силы, что Илья боялся вычихнуть себе грыжу. Его супруга, Оксана, напротив, на даче расцветала. В городе – уставший бухгалтер-экономист с вечно ноющей поясницей и тусклым взглядом, здесь она превращалась в босоногую хохотушку в растянутом свитере, которая с азартом обрезала кусты, легко таскала десятилитровые лейки с водой и с каким-то плотоядным удовольствием поджаривала на старом мангале купленные у трассы куриные бедра.

В эту осень выдался особенно погожий денек, один из последних, когда по-летнему теплое солнце еще пытается высушить пропитавшуюся за неделю дождей землю. Дроновы приехали «закрываться». Нужно было перетащить в сарай садовую мебель, снять и убрать пленку с парника и, что самое мерзкое для Ильи, сжечь две огромные кучи мокрой листвы и сухих веток. Оксана, раскрасневшаяся и деловитая, уже успела сгонять на угол улицы к колонке за водой, тогда как ее муж, безуспешно чиркая отсыревшими спичками по коробку, тихо матерился над горой преющего мусора.

— Ты бы хоть газетку подложил, работничек, — беззлобно поддела его Оксана, проходя мимо с полным ведром. — Или бумаги какой... У тебя ж в машине, в бардачке, вечно макулатуры полно.

— Там чеки, Оксана. Чеки от запчастей, — гнусавым, заложенным голосом отозвался Илья. — Отсырело все. Не горит ни хрена. А эта твоя... «экология» кислая вся.

— Не экология, а эвкалиптовая листва, — поправила жена. — Масла в ней много, вот она и не горит. Ладно, сейчас Ашотик придет, он мужик рукастый, поможет тебе. А то ты только ноешь.

«Ашотик» — был местный сторож, охранявший строящийся на отшибе кирпичный коттедж какого-то московского чиновника. Здоровенный, кряжистый армянин лет под пятьдесят, с вечно чумазыми, въевшейся в трещины кожи пылью руками профессионального строителя, который точно знает, как мешать цементный раствор и чем отличается хорошая плитка от плохой. Дроновы познакомились с ним прошлым летом, когда Ашот, проходивший мимо, без слов, одним движением могучей спины поднял и переставил завалившийся пролет их старого деревянного забора. С тех пор повелось: если Костандин (так его звали по паспорту, но для всех он был просто Ашот) приходит помочь по хозяйству, Оксана обязательно зовет его «на ужин», вернее, на шашлыки.

Ашот появился, как обычно, бесшумно. Густой, тяжелый, как садовая скульптура. Мятая клетчатая рубаха нараспашку, под ней несвежая майка, обтягивающая тугой живот и мощные, покатые плечи. От него за версту пахло потом, крепким табаком и еще чем-то сугубо мужским, земляным.

— Здарова, Илуша. Чево, мусора жгешь? Дай-ка.

Он забрал у Ильи коробок, выудил из кармана зажигалку-пистолет, и через минуту в куче листвы уже весело потрескивал, разгораясь, огонь. Илья, чувствуя себя жалким и бесполезным, отошел в сторонку, наблюдая, как Ашот своей огромной, похожей на ковш экскаватора ладонью переворачивает дымящиеся пласты.

Вечером похолодало. В маленьком дачном домике, где все давно пропахло старым деревом, сушеными травами и печным дымом, накрыли стол. Самый простой: крупно нарезанные помидоры с луком и маслом, хлеб, который Оксана, по-деревенски ловко, ломала руками, и остатки шашлыка, что жарили еще днем. Из «согревающего» Илья выставил початую бутылку коньяка, купленную еще по акции в сетевом супермаркете.

Оксана, разрумянившаяся от печки и коньяка, сидела, поджав под себя ноги в толстых шерстяных носках. Илья глядел на нее и не узнавал. В городе – уставшая, нервная, часто срывающаяся на крик, здесь она была расслабленной, какой-то вязкой и мягкой, как теплый воск. Глаза блестели, рыжеватые волосы, выбившись из хвоста, прилипали к шее.

— Слышь, Костандин, — Оксана единственная называла его полным именем, и от этого оно звучало как-то по-особенному интимно, — а ведь мы в городе вообще замерзнем. Батареи еще холодные. Хоть бы ты нас тут до мая законсервировал.

Ашот в ответ лишь коротко хохотнул, сверкнув золотым зубом, и опрокинул в себя стопку коньяка, даже не поморщившись. Закусывал он помидорами, шумно втягивая в себя сок с дольки. Илья смотрел на его огромные, в ссадинах и заусенцах, пальцы и думал о том, что этими пальцами можно гнуть арматуру. Или пережать человеку горло... или что там еще ими можно делать.

Разговор шел ни о чем, о ценах на газовый баллон, о гнилой трубе, пока Оксана, подливая коньяк уже себе, не сказала, словно бы жалуясь, но с каким-то странным подтекстом:

— Холодно в доме-то. От печки один бок горячий, а спина мерзнет. И ночью... одеяло тонкое, а Илья у меня сам как сосулька. Ни согреться, ни прижаться.

Илья подавился куском хлеба. Это была неправда, ну, или полуправда. Да, близости у них не было уже полгода. Сначала его спина (на самом деле, просто не хотелось), потом ее усталость, потом ремонт в ванной, потом вообще забыли как это. А сейчас она вот так, в лоб, при госте...

— А я говорю, давай, Ашот тебя погреет, — неожиданно для самого себя хрипло выдавил Илья, и сам испугался своей смелости. Слова выскочили раньше, чем он успел их обдумать. Может, это коньяк так развязал язык, а может, жалкое, унизительное осознание собственной никчемности на фоне этого рукастого гиганта.

В комнате повисла тяжелая, ватная тишина. Даже сверчок за печкой, казалось, заткнулся. Оксана замерла с недонесенной до рта стопкой. Взгляд ее был направлен прямо на мужа — не испуганный, а скорее оценивающий, пристальный. Она словно спрашивала: «Ты это сейчас серьезно сказал, или просто дурак?». Ашот перевел взгляд с Ильи на Оксану, потом обратно. Он не улыбался. На его темном, словно вырезанном из старого дуба лице, не дрогнул ни один мускул. Он просто шумно выдохнул, поставил локти на стол и кивнул каким-то своим мыслям.

— Илуша дело говорит, — голос у Ашота был низкий, рокочущий, как у хорошо прогретого мотора. — Жэншчину греть нада. Ей такой мужик нужен, чтоб горячий был, как эта печка. А ты... ты — халодный ужэ.

Он ухмыльнулся, не обидно, а просто констатируя факт. Илья, чувствуя, как кровь отлила от лица и прилила куда-то вниз живота, мелко закивал.

Оксана, по-прежнему не сводя глаз с мужа, медленно отпила коньяк, сморщилась и громко выдохнула. Потом, не глядя, поставила стопку на стол и решительно стянула через голову свой растянутый свитер.

— Ну, давайте. Погрей, Костандин. Только не сломай.

Илья, кутаясь в старый клетчатый плед, поджав под себя ноги, чтоб не касаться ледяного пола, сидел в старом продавленном кресле. Оксана стояла на коленях на их скрипучей деревянной кровати, широко расставив руки и уткнувшись лицом в подушку. Голая спина, усыпанная родинками, блестела от пота, а тяжелые груди касались старого ситцевого пододеяльника. Ашот стоял позади. Он разделся медленно, со вкусом, аккуратно сложив рубаху на стул. Его тело было... огромным, мощным, покрытым темным волосом. На боку розовел старый шрам, похожий на звезду.

То, что было у него между ног, Илья сначала даже не осознал как орган. Это походило на какой-то инструмент. Обрубок темного дерева. Толстый, с набухшими венами, с темной, почти фиолетовой головкой, которая блестела в тусклом свете керосиновой лампы (свет на даче они экономят).

— Цэлый год бэз жэнщины, — глухо пробасил Ашот, не обращаясь ни к кому конкретно. — Ты уж пацэлуешь его, да, Оксана? А то он у мэня забыл, что такое ласка.

Оксана повернула голову, и Илья увидел ее глаза. Их застилала какая-то пьяная, дикая пелена. Она послушно, словно завороженная, перевернулась, взяла в две руки этот налитой, жаркий ствол и, не в силах даже наполовину обхватить губами головку, начала неумело, по-собачьи, лизать ее, смачивая слюной. Ашот стоял, уперев руки в бока, и тяжело дышал, как бык. Было слышно, как в тишине дома тикают старые ходики и как Оксана судорожно втягивает воздух носом, пытаясь не захлебнуться.

— Хватит, — приказал он хрипло. — Ложись. Муж твой, Илуша, пусть тожэ смотрит. Пусть учится, как надо с хозяйством обращаться.

Илья завороженно наблюдал. Ашот навалился на Оксану, как гора. Он не стал трахать ее сразу. Он начал с того, что просто терся своим огромным стояком о ее плоский, чуть всхолмленный лобок и влажные складки, размазывая слюну и выступившую смазку. Процесс был больше похож на какое-то техническое действие, на зачистку поверхности перед важной работой.

— Смазки нэт, — проворчал он. — Ничего, так войдет. Ты уж потерпи, пажарная охрана.

Оксана не успела ответить. Тело ее внезапно выгнулось дугой. Ни крика, ни стона — только долгий, сиплый выдох, как из проколотого воздушного шарика. Ашот, не торопясь, мощным, поступательным движением бедер раздвигал её изнутри. Не было никакого «давай потихоньку». Он просто входил, клин за клином, пока его грубый, курчавый лобок плотно не прижался к её подбритому треугольнику.

— Во, — удовлетворенно крякнул он, будто вогнал последний гвоздь в доску. — Тэпэр другое дэло. Грэешься?

Оксана часто-часто задышала, вцепившись руками в простыню. Глаза ее были зажмурены, лицо искажено неопределимой гримасой. Было непонятно, больно ей или невыносимо хорошо. Илья видел, как ее пальцы на ногах то поджимаются в судороге, то разъезжаются в стороны.

— Скажи мужу, хорошо тэбэ? — пророкотал Ашот и сжал её бедра так, что побелели костяшки пальцев.

— Х-х-орошо-о, — на выдохе, простыла и завыла Оксана, не открывая глаз. Это было жалобно и одновременно дико. Она начала мелко, ритмично подрагивать, прижимаясь задницей к животу Ашота. Илья понял, что она кончает. Кончает так, как не кончала с ним ни разу за последние годы. Глухо, утробно, без стеснения.

Зрелище это, невыносимо возбуждающее и одновременно унизительное, добило Илью. Глядя на потную, красную спину гиганта, на тонкую ниточку слюны, стекавшую из уголка губ его жены на смятую подушку, он почувствовал, как внутри все скручивается в тугой узел. Дрочить? Нет, это было бы слишком позорно. Он просто сильно сжал собственный, неожиданно быстро вставший член сквозь фланелевые штаны. Зажмурился на секунду, услышал глухой, утробный рык Ашота: «Принимай, хозяюшка! Ско-олько есть...», почувствовал почти физически, как тугая, горячая струя наполняет изнутри его жену, и — кончил в собственное белье, без единого прикосновения. Теплая, вязкая влага расползлась по штанам.

Он открыл глаза, когда все стихло. Слышно было только их тяжелое, троих, дыхание. Ашот все еще лежал на Оксане, уткнувшись носом в ее затылок. Наконец, он отвалился, шумно выдохнув, и сел на кровати. Его член, еще полунапряженный, блестел в свете лампы, весь в густой бежеватой смазке. Оксана так и осталась лежать лицом вниз.

— Ну, вот, — голос у нее был хриплый, сорванный. — Погрелись. Теперь, чую, до самых костей проняло.

Она перевернулась на бок, звякнув сеткой кровати, и наконец посмотрела на мужа. Илья, сжавшийся в комок в кресле, стараясь не показать мокрое пятно на штанах, инстинктивно прикрылся пледом.

— Чевой-то ты там заскукожился, мышь бледная? — в ее голосе не было злобы, была лишь усталая ирония. — Тащи давай папиросы и воды. И полотенце мне с полки брось отцовское, льняное... А Костандину — водки. Заслужил мужик.

Ашот, уже натягивающий портки, самодовольно хмыкнул.

— Ты, Илуша, это... дров в печку подкинь на ночь, — бросил он со знанием дела. — А то тэпэрь жена твоя потная, простынет еще. А я пайду. Дэла у мэня.

Он не прощался. Просто оделся и вышел в сени, а оттуда — в прохладную осеннюю ночь, откуда пахло дымом сожженной листвы и мокрой землей.

Оксана, накинув на плечи халат, сидела на кровати и задумчиво ковыряла спичкой в зубах.

— Вот что, Илюш, — тихо, буднично сказала она, глядя на огонек керосиновой лампы. — Завтра утром встанешь пораньше, сгоняешь до трассы. Купишь у бабок нормального сала. И спирту, кстати, тоже надо бы. Вода закончилась. А то, как назло, только один коньяк и остался. И инструмент у Костандина надо бы смазать... в смысле, маслом машинным смазать, а то он телегу нашу обещал починить, а она скрипит, как несмазанная. И смазку нормальную, лубрикант, где вы берете? В аптеке, да?

Илья кивал, тупо глядя в пол. «Инструмент», «смазать», «починить»... Он уже понял, что дачный сезон закрывается как-то совсем не по плану. И что его роль, по всей видимости, окончательно свелась к снабжению и обслуживанию производственного процесса. А Оксана легким толчком ноги согнала его с кресла на пол.

— Вставай уже, хозяин. Подотри за мной, а то натечет сейчас... прямо на половики твоей матери. И печку, печку не забудь. Угли, смотри, уже совсем синие стали.