Ночь в хостеле без обязательств

Рейс отменили. Не задержали, не перенесли на час-другой, а именно отменили, с формулировкой «метеоусловия, форс-мажор, ждите SMS». За окном аэропорта — идеально чистое небо, ни облачка, ни намёка на грозу. Кажется, у небесной канцелярии просто закончились оправдания, и они решили не напрягаться.

Сумка оттягивает плечо, настроение — на нуле, каблуки — предатели — натёрли всё, что можно натереть. Я стою у стойки информации, зажатая между потным мужиком, который уже два часа выясняет, почему ему не дали бизнес-класс, и нервной мамашей с орущим младенцем. Вокруг — сотни таких же бедолаг с глазами побитых собак. Все как один мечтают о душе и горизонтальной поверхности.

Авиакомпания «проявляет заботу»: каждому пассажиру отменённого рейса положен ваучер на ночлег. Щедрость невиданная. Я представляю Hilton, чистые простыни, мини-бар… Размечталась, дура. Автобус везёт нас сорок минут в промзону, где среди складов и автомоек сиротливо притулился трёхэтажный хостел с гордым названием «Гнездо».

Внутри пахнет хлоркой и чьей-то подгоревшей едой. Администратор — сонная девица с наращёнными ресницами — лениво объясняет, что одноместных номеров нет, «сезон, сами понимаете». И добавляет то, от чего у меня дёргается глаз:

— Только общий номер, шесть мест. Три уже заняты, вам повезло, осталось как раз три койки. Мужчины, правда, но вы не переживайте, они приличные.

Приличные. Конечно. Как и я — приличная девица, которая в два часа ночи заселяется в общую спальню к трём незнакомым мужикам. Мама была бы в восторге.

Номер оказывается узкой кишкой с тремя двухъярусными кроватями. Свет выключен, только тусклая лампочка над входом бросает оранжевый полумрак на заваленные рюкзаками проходы. Обитатели спят. Один похрапывает, уткнувшись в подушку, второй развалился на спине, свесив руку, третий вообще замотался в одеяло как в кокон. В воздухе — гремучая смесь мужского пота, носков и дешёвого геля для душа. Романтика дальних странствий, мать её.

Мне достаётся верхняя полка у окна. Я взбираюсь по шаткой лесенке, стараясь не шуметь, скидываю джинсы прямо на рюкзак, остаюсь в футболке и трусах. Простынь пахнет стиральным порошком, и это, пожалуй, единственное, что меня примиряет с реальностью. Закрываю глаза.

Сон не идёт. Я ворочаюсь, считаю баранов, ненавижу авиакомпанию, снова ворочаюсь. Снизу доносится ровное дыхание, похрапывание, скрип чьей-то кровати. Обычные звуки общей спальни. Но через какое-то время я понимаю, что скрип становится ритмичным. Слишком ритмичным. И сопровождается он сдавленным, едва слышным придыханием.

Я замираю. Прислушиваюсь. Нет, не показалось. На кровати напротив, на нижнем ярусе, под одеялом кто-то определённо не спит. Движения неторопливые, размеренные. Пауза. Снова скрип. И этот звук — влажный, тягучий — который ни с чем не спутаешь.

Вот же ж. Мне, значит, не спится, а у кого-то тут своя программа. Я бы возмутилась, честное слово. Но вместо этого я лежу, уставившись в потолок, и слушаю. Сердце начинает стучать где-то в горле. Понимаю, что не дышу.

— Чёрт… — выдыхает парень едва слышно, и от этого полушёпота у меня внизу живота что-то предательски сжимается.

Боже, Алиса, тебе двадцать четыре, а не пятнадцать. Завелась от звуков чужого рукоблудия в общаге? Поздравляю, ты достигла дна. Но тело плевать хотело на мои самокопания. Трусы стали влажными ещё минуту назад, и я точно знаю, что если сейчас сожму бёдра — будет совсем стыдно.

Парень снова замирает. Слышит, что я не сплю? Может, почувствовал мой взгляд? Я медленно поворачиваю голову. В полумраке видно, как одеяло на его бёдрах подрагивает. Одна рука под ним, вторая сжимает край подушки. Голова запрокинута, губы приоткрыты. Симпатичный. Светлые волосы разметались по подушке, кадык подрагивает. Ему, наверное, лет двадцать пять. Может, чуть больше.

Я понимаю, что пялюсь уже неприлично долго. И понимаю, что мне не стыдно. Мне жарко. Футболка вдруг становится тесной и грубой, простынь — шершавой. Я сжимаю бёдра, и меня простреливает такой волной, что я кусаю губу, чтобы не застонать.

Тихий скрип. Теперь уже с другой стороны. Я резко поворачиваю голову — тот, что спал на спине, больше не спит. Он лежит на боку и смотрит на меня. В темноте не видно выражения его лица, но я чувствую этот взгляд. Он прожигает. Медленный, тяжёлый, как перед прыжком.

Я не отвожу глаза. Сердце колотится где-то между горлом и ушами. Надо бы натянуть одеяло до подбородка, притвориться спящей, повернуться к стене, включить дуру. Но я не хочу. Вместо этого я медленно — сама от себя не ожидая — сгибаю ногу в колене и позволяю простыне соскользнуть. Футболка задралась, обнажив живот и край чёрных трусов. Ничего особенного. Но этого достаточно.

Парень напротив резко выдыхает — кажется, он всё-таки кончил, стараясь сдержаться. Пауза. Звук вытираемых салфеток. Затем скрип, шаги босиком по полу — и он выходит в коридор, кажется, в туалет.

А тот, что смотрел на меня, бесшумно поднимается. Я вижу, как он подходит к моей кровати. Стоит внизу, глядя снизу вверх, как на дуру какую-то. Или на богиню. Хочется верить, что второе.

— Не спится? — спрашивает он хриплым шёпотом.

— Не спится, — отвечаю я, и голос предательски дрожит.

Он кладёт руку на край кровати. Пальцы длинные, крепкие. Медленно поднимается по лесенке. Я не шевелюсь, только смотрю, как он приближается. Останавливается у самого края, нависая надо мной. Запах от него — тёплый, немного солёный, мужской.

— Может, спустишься? Там удобнее.

Удобнее. Конечно. Не на верхотуре же кувыркаться, где матрас на два метра ниже претендует на роль батута. Я киваю и спускаюсь. Ноги ватные, в животе — предательские бабочки, которые, судя по всему, уже не бабочки, а целый рой оголодавших ос.

Внизу он притягивает меня к себе. Сначала просто стоит близко-близко, и я чувствую, как его дыхание щекочет мне висок. Потом он запускает пальцы в мои волосы, отводит их с шеи и касается губами. Я таю, как то самое мороженое в руках пассажиров из рекламы, только медленнее и позорнее.

Он целует. Глубоко, уверенно, с таким напором, будто мы не в общей спальне с незнакомцами, а в отдельном номере, где можно позволить себе всё. Я отвечаю. Руки сами вплетаются в его волосы, притягиваю ближе. Он прижимает меня к стене — холодная штукатурка обжигает спину, и от контраста я вскрикиваю. Он зажимает мне рот ладонью.

— Тш-ш-ш, — выдыхает в ухо, и это «тш-ш-ш» отзывается внизу так, что я готова умолять.

Его рука скользит под футболку, задирает её выше. Пальцы находят грудь. Мои соски — каменные, как будто и не было духоты и усталости. Он сжимает их грубее, чем нужно, и я вздрагиваю. Не от боли — от того, что мне нравится. Ладонь другая — уже на моём бедре, и я чувствую, как он ведёт по кромке трусов, не заходя внутрь. Издевается.

— Сними, — шепчу я, и это звучит почти жалобно.

Он усмехается в темноте и стягивает с меня трусы. Я стою, вжавшись в стену, полуголая, в задранной футболке, и мне плевать, что нас может увидеть кто угодно. Пусть. Пусть смотрят.

Слышится скрип двери. Возвращается тот, светленький. Замирает на пороге, разглядывая картину. Я поворачиваю голову и ловлю его взгляд. Он застыл, не зная — уйти, остаться, провалиться. А на лице — смесь паники и откровенного голода.

— Останься, — говорю я прежде, чем успеваю подумать.

И он остаётся. Медленно подходит, как к клетке с тигрицей, не решаясь коснуться. Но тот, что прижимает меня к стене, уже расстёгивает джинсы, и я чувствую, как в меня упирается горячий твёрдый член. Без прелюдий, без лишних слов. Он приподнимает моё бедро, и входит. Резко, одним движением, так, что у меня перед глазами вспыхивают цветные пятна.

Я ахаю, и светленький тут же зажимает мне рот ладонью. Держит крепко, не давая выдать нас всех. А я смотрю на него, пока меня трахают у стены, и в его глазах — то самое, из-за чего я больше никогда не смогу спать в общих номерах. Чистый, концентрированный восторг пополам с растерянностью. Он возбуждён так, что даже в темноте видно, как джинсы натянулись на бёдрах.

Парень за моей спиной двигается быстро, жёстко, смачно шлёпая моей задницей о свои бёдра. Звук этот — влажный, пошлый — разносится по комнате. Третий спящий — тот, что в коконе, — переворачивается на другой бок. Мы все замираем. Но он лишь чмокает губами и снова затихает.

— Сумасшедшие… — выдыхает светленький.

Но я уже тяну его к себе. Целую — грубо, жадно, не обращая внимания на то, что мои губы всё ещё накрыты его ладонью. Он отвечает. Его пальцы — уже в моих волосах, воротнике, тянут вниз. Я опускаюсь перед ним на колени. Прямо на холодный пол. Стаскиваю с него джинсы, и член выскакивает, как пружина. Вкусный. Я обхватываю его губами, и парень стонет сквозь зубы.

Сзади не останавливаются. Меня натягивают глубже, насаживают, как куклу. И я — между ними, как хреново собранный бутерброд: спереди член, сзади член, в голове — короткое замыкание. Пальцы сжимают светленькому бёдра, он тихо командует: «глубже». Я подчиняюсь. Горло сводит, слёзы выступают на глазах, но какая разница, если я уже не помню, как меня зовут.

Светленький кончает первым — с этим самым сдавленным стоном, который я слышала из-под одеяла. Он выплескивается мне на язык, горячая, солёно-горькая сперма, и я всё глотаю. Капли стекают по подбородку. Он вытирает их пальцем и засовывает мне в рот. Пиздец. Просто пиздец.

Тот, что сзади, взрывается следом, вжимая меня в стену, выдыхая в шею. Горячо разливается внутри, стекает по бедру. Он выходит, шлёпает меня по ягодице — не больно, но до мурашек. Я всё ещё стою на коленях, упираясь лбом в чей-то живот, и ржу. Тихо, истерично, не в силах остановиться.

— Ты чего? — спрашивает светленький.

— Я просто хотела поспать, — всхлипываю от смеха. — А вместо этого…

— А вместо этого завтра будешь спать в самолёте, — усмехается второй.

И ведь правда. До рейса осталось шесть часов. Я выползаю на свою койку, кое-как умываюсь в раковине, натягиваю чистые трусы. В комнате пахнет сексом. И я знаю, что через час «кокон» проснётся и будет делать вид, что ничего не слышал. А может, не будет.

Мы обменялись номерами. Хотя зачем мне эти номера? Мы разлетимся в разные города. Но, положа руку на сердце, я сохраню эти номера. На случай, если рейс снова отменят.

Ну а что? Форс-мажор. Метеоусловия. Ждите SMS.