Ремонт в квартире и влечение

Меня зовут Вадим. Мне сорок три, из которых последние пятнадцать лет я вожу бригаду отделочников. Мы делаем квартиры под ключ. За это время я насмотрелся на самых разных хозяев: истеричных, жадных, доверчивых, одиноких. Я давно научился считывать людей с первого взгляда и почти никогда не ошибаюсь. Но случай с Татьяной выбился из всех моих правил.

Татьяна нашла меня сама — через знакомых. Голос в трубке был строгий, деловой, с командирскими нотками. «Мне нужен прораб, который не разводит на деньги и умеет работать с инженеркой. Квартира — вторичка, старый фонд, без капитального ремонта с советских времён. Справитесь?» Я усмехнулся. «Женщина, я такие квартиры ем на завтрак». Она хмыкнула, но чувствовалось — ей не до смеха. Договорились о встрече на объекте.

Квартира оказалась на Петроградской стороне — сталинка с высоченными потолками и остатками лепнины. Сюда бы дизайнера с хорошим вкусом и пару миллионов сверху. Но Татьяна явно была не из миллионерш. Она ждала меня у подъезда — невысокая, ладная, в узких чёрных брюках и вязаном свитере крупной вязки. Русые волосы собраны в тугой узел на затылке. Ни грамма косметики, но лицо чистое, породистое, с острым носом и серыми внимательными глазами. Глаза меня сразу насторожили — такие бывают у следователей или у женщин, переживших неприятный развод. Она стояла, скрестив руки на груди, и напоминала учительницу младших классов, которая зашла в класс во время драки.

— Татьяна Николаевна, — представилась она, но руку не подала. — Пойдёмте.

Внутри пахло старой штукатуркой, пылью и безлюдьем. Квартира была трёхкомнатной, с длинным тёмным коридором и кладовкой без двери. Пока я осматривал стены, простукивал перекрытия и щупал трубы, Татьяна ходила за мной по пятам и заполняла тишину вопросами. Она хотела знать всё: почему тут трещина, можно ли двигать вот эту стену, сколько проживёт стояк, если его не трогать, и в каком порядке мы будем закупать черновые материалы. Я отвечал подробно, но про себя отмечал — баба дотошная, будет стоять над душой и считать каждую копейку.

Впрочем, меня это не пугало. Пугало другое. Когда она наклонялась рассмотреть угол под потолком, свитер натягивался на спине, обрисовывая аккуратную фигуру с тонкой талией. Я вдруг представил, как эта строгая женщина с узелком на затылке могла бы выглядеть без своих доспехов. И тут же одёрнул себя: «Вадим, тебе сорок три, а не восемнадцать. Прекращай».

В тот же вечер я навёл справки. У меня есть приятель в районном БТИ, который может проболтаться о хозяевах лишнего. Татьяне было тридцать семь. Жила одна. Квартира досталась от бабушки, ждала ремонта больше десяти лет. Работала, как я и предположил, главным бухгалтером в какой-то конторе. Про детей и мужа приятель ничего не сказал — видимо, не было. «Волчица-одиночка», — подумал я. Таких трудно расшевелить. Но ещё труднее забыть.

Мы начали через неделю. Пока ломали стены и выносили мусор, Татьяна появлялась на объекте каждый вечер. Приезжала после работы, переодевалась в какой-то бесформенный спортивный костюм и начинала проверять каждый угол. Мои ребята поначалу ворчали — не любят, когда дышат в затылок. Но я быстро пресёк недовольство. Во-первых, женщина платит деньги и имеет право знать, на что они уходят. А во-вторых, мне было приятно её видеть.

Да, признаюсь честно — я ждал этих вечеров. С бригадой уходили к шести, а Татьяна приходила к семи. Мы оставались вдвоём. Я показывал, что сделано за день, объяснял планы на завтра. Она слушала очень внимательно и иногда улыбалась уголками губ — если работа была сделана аккуратно. Постепенно наши разговоры свернули с ремонта. Я узнал, что она живёт одна, что любит читать по вечерам, что развелась пять лет назад — муж ушёл к её же подруге, классическая история. Я рассказал о себе — был женат, есть сын-студент, живу один, но уже привык. Мы говорили на кухне будущей квартиры, где не было ещё ни мебели, ни обоев, только голая штукатурка и торчащие из стен провода.

Однажды в конце декабря, когда Петербург уже погрузился в морозную тьму, я задержался дольше обычного. Татьяна пришла в свой обычный час, но вид у неё был уставший — конец года, бухгалтерия, налоговая. Под глазами залегли тени, узел волос слегка растрепался. Мы стояли у окна. Я рассказывал про стяжку пола. Вдруг она замолчала, посмотрела куда-то мимо меня, в чёрное стекло.

— Устала я, Вадим, — сказала она неожиданно тихо. — Иногда хочется просто лечь и чтобы всё само сделалось. И ремонт, и жизнь.

Я тогда впервые коснулся её не случайно. Взял за плечо, легко, почти по-отечески.

— Сделаем, Татьяна Николаевна. Всё сделаем.

Она не отстранилась. Просто стояла и смотрела в окно. А я чувствовал ладонью тепло её тела сквозь свитер и понимал — эта женщина будет моей. Не сегодня. Не завтра. Но будет.

Процесс пошёл именно в ту минуту. Дальше оставалось только набраться терпения и не спугнуть.

После Нового года мы вышли на чистовую отделку. Штукатурили, шпаклевали, тянули электрику. Татьяна приходила теперь не только по вечерам, но и в выходные. Приносила кофе в термосе, иногда домашние бутерброды. Я заметил, что она стала одеваться иначе — свитера стали мягче, обтягивали фигуру, а один раз она и вовсе пришла в платье. Объяснила, что была на встрече, но я-то видел, что платье выбрано специально. Простое, серое, шерстяное, до колена. Но оно сидело так, что я с трудом отводил взгляд.

Момент, когда я окончательно понял, что пора действовать, случился в феврале. Мы заканчивали плитку в ванной. Я резал кафель, она стояла рядом и подавала инструменты. В какой-то момент я попросил её подержать уровень, и, наклоняясь, случайно коснулся локтем её груди. Резко выдохнул, пробормотал «извините». Но она не отодвинулась. Посмотрела на меня своими серыми глазами внимательно и просто сказала:

— Ничего.

В этом «ничего» было всё. Разрешение? Приглашение? Я не знал, но решил рискнуть.

Через неделю я предложил отметить завершение первого этапа работ. Сказал, что принесу коньяк и нормальную закуску. Татьяна чуть покраснела, но согласилась. Назначили пятницу. Я пришёл пораньше, всё вымыл, убрал инструменты, даже поставил старую табуретку посреди пустой гостиной вместо стола. На окне висели строительные лампы, но я притушил две из трёх — свет стал мягче, интимнее. Не то чтобы у меня был план, но я знал: сегодня что-то должно случиться.

Татьяна пришла в восемь. Скинула пуховик. Под ним оказалась тонкая блузка и юбка-карандаш. В руках — бутылка красного.

— Коньяк не люблю, — пояснила коротко. — Давай этот.

Мы сели на ящики из-под плитки друг напротив друга. Разлили вино в пластиковые стаканчики. Поначалу говорили о ерунде — о ценах на материалы, о соседях, которые жаловались на шум. Я смотрел, как Татьяна пьёт, как двигается её горло, и чувствовал, как напрягается под брюками член. Потом она вдруг замолчала и прямо спросила:

— Вадим, а чего ты на самом деле хочешь?

Вопрос поставил меня в тупик. Я не ожидал такой прямоты. Врать не было смысла. Я отставил стаканчик, поднялся и подошёл к ней. Она сидела на ящике, запрокинув голову, и смотрела на меня снизу вверх. В серых глазах не было страха. Только ожидание и какое-то спокойное понимание.

— Тебя хочу, — сказал я. И протянул руку.

Татьяна дала мне свою узкую прохладную ладонь и поднялась. Мы оказались лицом к лицу. От неё пахло вином и духами — лёгкими, ненавязчивыми, какими-то цветочными. Я притянул её к себе, обнял за талию. Она не сопротивлялась, но и не льнула ко мне — стояла ровно, выжидая. Тогда я поцеловал её.

Сначала осторожно, потом сильнее. Её губы были сжаты, но через секунду раскрылись навстречу. Язык скользнул внутрь. Татьяна выдохнула и обмякла в моих руках, и я понял — она ждала этого давно. Возможно, с того самого дня, когда я впервые тронул её за плечо. А может, ещё раньше.

Я развернул её, прижал спиной к свежеоштукатуренной стене. Грубо, так, что она вскрикнула, но в крике этом не было протеста. Я стянул с неё блузку прямо через голову, не заботясь о пуговицах. Под блузкой оказалось кружевное бельё — неожиданное, чёрное, контрастирующее с её строгим образом главбуха. Я засмеялся, Татьяна залилась краской:

— Не смейся.

— Я не смеюсь. Я восхищаюсь.

Больше слов не требовалось.

Я опустил её на расстеленный на полу кусок утеплителя. Он был жёстким, пах чем-то техническим, но нам было всё равно. Татьяна сама расстегнула застёжку бюстгальтера. Сама притянула меня к себе. Когда я вошёл в неё, она вскрикнула громче и вцепилась ногтями в мою спину. Двигался я жёстко, с напором полугодового ожидания. Она подавалась навстречу, зажмурившись, кусая губы. В пустой квартире с голыми стенами разносилось эхо наших стонов, скрип утеплителя и шлепки тел. Татьяна уже не была похожа на строгого бухгалтера. Она стонала в голос, материлась сквозь зубы и требовала ещё.

Я кончил первым, не успев выйти — слишком долго копилось напряжение. Но почти сразу, не давая ей остыть, я спустился ниже, раздвинул её бёдра и прижался ртом туда, где всё горело и пульсировало. Татьяна вцепилась мне в волосы и изогнулась дугой. Она кончила мне в рот, вскрикнув так, что в соседней пустой комнате отозвалось эхо.

Потом мы лежали на утеплителе, накрывшись моей курткой. Татьяна прижималась ко мне, мелко дрожала и молчала. Я гладил её по голове, и мысли мои были совсем не про секс. Думал о том, что эта женщина, кажется, проросла в меня глубже, чем я ожидал.

Второй раз случился утром, когда я пришёл на объект пораньше, а она уже ждала меня с кофе и каким-то решительным блеском в глазах.

— Иди сюда, прораб, — сказала она без «здравствуйте».

И я подошёл.