Санаторий: Встреча с бывшей однокурсницей

Я не был в Кисловодске лет пятнадцать. Когда-то мы ездили сюда с родителями, снимали комнату у каких-то дальних родственников, и я, двенадцатилетний, целыми днями гонял в нарды с местными стариками в парке. Теперь мне сорок два, за плечами неприятный развод, запущенная язва и настоятельная рекомендация гастроэнтеролога сменить обстановку и подлечить нервы. Санаторий «Жемчужина Кавказа» выглядел ровно так, как я себе представлял: советский мрамор, пальмы в кадках, бабки с палками для скандинавской ходьбы и запах варёной капусты из столовой.

Первые три дня я честно ходил на процедуры, глотал нарзан из бювета и откровенно скучал. Вечером спускался в бар, где местный коньяк подавали в графинчиках по цене хорошего французского, и разглядывал публику. Контингент был предсказуем: дамы бальзаковского возраста и старше, редкие пары средних лет и практически ни одной живой души моложе тридцати пяти. Я уже смирился с тем, что единственным развлечением на эти две недели станет телевизор и книжка, пока на пятый день не увидел её.

Она стояла у стойки регистратуры в лёгком сарафане, спорила о чём-то с администраторшей, и этот голос — чуть хрипловатый, с характерными интонациями — ударил меня в затылок раньше, чем я сообразил, кто передо мной. Лена Корсакова. Ленка. Мы учились на параллельных потоках в политехе, тусовались в одной компании, пару раз целовались на чьих-то днях рождения, но дальше не зашло — у неё тогда был какой-то ревнивый качок с юрфака, а я не настолько хотел приключений на свою задницу. Двадцать лет прошло. Двадцать, мать их, лет.

Я подошёл сзади и кашлянул. Она обернулась, и я увидел, как время поработало над ней. Не пощадило, но и не разрушило. Глаза те же — серые, с прищуром. Скулы стали острее, вокруг глаз — сеточка морщин, но фигура сохранилась: бёдра стали шире, талия поплыла самую малость, а грудь, кажется, даже выиграла от возраста. Типичная баба за сорок, которая следит за собой ровно настолько, чтобы ещё нравиться, но уже не настолько, чтобы конкурировать с молодёжью.

— Ничего себе, — она узнала меня не сразу, секунды три всматривалась, потом ахнула и по-провинциальному всплеснула руками. — Серёга? Серёга Громов? Ты что здесь делаешь?

— Язву лечу. А ты?

— Нервы. Муж бросил полгода назад, ушёл к какой-то пигалице из бухгалтерии. Подруги скинулись на путёвку, сказали, чтоб я не раскисала.

Мы проговорили в холле час, потом ещё час в баре. Она пила белое, я — свой коньяк. Она рассказывала про мужа, про дочь, которая уехала учиться в Ростов, про то, как осталась одна в трёхкомнатной квартире и по вечерам воет на луну. Я рассказывал про развод — мой был похлеще, с разделом бизнеса и двумя судами. Мы смеялись, вспоминали общих знакомых, и в какой-то момент я заметил, что она сидит уже не напротив, а сбоку, и её колено касается моего под столом. Случайно? Вряд ли. Я положил ладонь ей на бедро — просто проверить реакцию. Она не отстранилась. Через ткань сарафана я почувствовал тепло её кожи и то, как напряглась мышца под моей рукой.

— Ну, и какие у тебя процедуры завтра с утра? — спросил я.

— С девяти грязи, потом бассейн. А что?

— Предлагаю внеплановую. У меня номер с балконом и видом на парк.

Она опустила глаза, покрутила бокал, потом посмотрела на меня прямо — тем самым взглядом, который я помнил ещё по институту: дерзким, оценивающим и немного пьяным.

— Двадцать лет назад ты был не таким наглым, Громов.

— Двадцать лет назад ты была замужем за качком. Сейчас вроде никто не помешает.

Она засмеялась, но как-то нервно, и я понял, что она уже согласна. Дело было за малым — довести её до номера, не привлекая внимания местных старух, которые в санатории работали похлеще службы безопасности.

Мой номер был на четвёртом этаже. Мы поднялись не на лифте, а по лестнице — она сказала, что хочет пройтись, но я знал, что ей просто страшно и хочется ещё немного потянуть время. Ленка всегда любила эту игру в нерешительность. Когда-то она доводила меня до белого каления, а теперь я понимал, что это часть ритуала, прелюдия, без которой она не могла.

В номере было темно, я включил только бра у кровати и сразу открыл балконную дверь — вечерний воздух пах нагретой за день хвоей. Она встала у перил, облокотилась, и я подошёл сзади. Положил руки ей на талию. Она была чуть выше, чем мне помнилось, и от неё пахло чем-то сладким — не духами, а скорее кремом для тела или шампунем. Я уткнулся носом в её волосы, вдохнул и провёл ладонями вниз, к бёдрам.

— Серёж, я не знаю...

— Знаешь.

Я развернул её к себе. Сарафан был на тонких бретельках, и я спустил одну, потом вторую. Она стояла и смотрела, как я это делаю, и в её глазах читался тот самый страх пополам с желанием, который я ненавидел в молодости и обожал теперь. Ленка всегда была немножко актрисой, и это работало. Я стянул сарафан вниз, он упал к ногам, открыв кружевной лифчик — не новый, я заметил, что резинка слегка растянута, но грудь держал хорошо. Сорокатрёхлетняя баба, мать взрослой дочери, стояла передо мной в трусах и лифчике на балконе санатория, и это было охрененно.

Я не стал дожидаться, пока она ещё что-нибудь скажет. Просто взял за руку и повёл в комнату. Усадил на кровать, встал напротив и расстегнул рубашку. Она смотрела на меня снизу вверх, губы приоткрыты, дыхание сбитое. Я наклонился и поцеловал её — не нежно, а сразу глубоко, с языком, чувствуя вкус вина и её собственный, чуть терпкий. Она ответила, руки взлетели мне на плечи, ногти впились в кожу.

Дальше я уже не думал — тело работало само. Я опрокинул её на спину, стянул трусы и замер на секунду. Двадцать лет — огромный срок, а она почти не изменилась там, внизу. Разве что волосы стали реже, но лобок был аккуратно подстрижен, и когда я провёл пальцами, она сразу подалась навстречу. Влажная. Горячая. Уже готовая.

— Сколько у тебя никого не было? — спросил я, расстёгивая брюки.

— С осени. Почти год.

— Тогда держись.

Я вошёл сразу, без подготовки, и она вскрикнула от неожиданности. Год без мужика — это серьёзный срок, и её тело отзывалось на каждое движение. Я не торопился. Длинные, медленные толчки, почти до конца — и обратно. Она запрокинула голову, зажмурилась, губы шептали что-то бессвязное. Я наклонился и взял её сосок в рот — он был тёмный, крупный, с морщинистым ореолом, но на ощупь твёрдый как камешек. Она застонала, ноги сомкнулись на моей пояснице, и я ускорился.

Первый оргазм накрыл её быстро — сказался долгий перерыв. Она забилась подо мной, вцепилась в простыню, и я почувствовал, как внутри всё сжалось. Я продолжал двигаться, продлевая её удовольствие, а сам думал о том, какая это всё-таки странная штука — трахать женщину, которую знал ещё девчонкой. Тогда она была тоненькая, звонкая, с острыми коленками и неумелыми поцелуями, а теперь — зрелая самка, знающая, чего хочет, и берущая это без стеснения.

Я вышел из неё, перевернул на живот. Задница у Ленки оказалась полной, тяжёлой, с едва заметными растяжками по бокам — ещё одно напоминание о возрасте, но меня это только заводило. Я раздвинул её ягодицы, провёл пальцем между ними. Она вздрогнула и обернулась.

— Серёж, я не... туда не надо.

— Как скажешь.

Я не стал настаивать. В конце концов, у нас ещё было время. Вместо этого я вошёл сзади, глубоко, и она упёрлась лбом в подушку. В этой позе всё было по-другому — теснее, жарче, и я мог видеть её всю: спину с проступившими позвонками, лопатки, шею с короткой стрижкой. Я запустил руку ей между ног, нащупал клитор — влажный и набухший — и принялся массировать его круговыми движениями, продолжая двигаться внутри.

Она кончила второй раз, громче, чем в первый, и я почувствовал, как по моей руке потекла её влага. Запахло откровенно, по-бабьи. Этот запах всегда сводил меня с ума — честный, животный, без примеси духов и притирок.

Я кончил следом, даже не успев выйти. Просто накатило — и всё, я излился в неё, содрогаясь и матерясь сквозь зубы. Потом упал рядом, тяжело дыша, а она лежала и молчала, глядя в потолок.

— Прости, я не хотел внутрь, — сказал я, когда отдышался.

— Да ладно, у меня климакс уже начинается. Вряд ли что-то выйдет.

Мы лежали в темноте, и я слушал, как за окном шелестят деревья. Потом она повернулась ко мне, положила голову на плечо, и я почувствовал, что её рука скользнула вниз, к моему паху.

— А говорила — год без мужика, — усмехнулся я.

— Так год. Запасы кончились. Давай ещё.

И мы дали ещё. В этот раз она сама оседлала меня, и я наблюдал, как её грудь раскачивается в такт движениям. Она скакала на мне остервенело, будто хотела наверстать всё, что пропустила за эти месяцы одиночества, и я просто лежал и позволял ей делать со мной всё, что она хочет. Её пальцы сжимали мои плечи, ногти оставляли следы. Она закусила губу, закрыла глаза и двигалась всё быстрее, пока наконец не замерла, содрогаясь. Я почувствовал, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг меня — ритмично, жадно — и кончил снова, уже почти без спермы, на сухую.

На этот раз мы действительно выдохлись. Ленка сползла с меня и легла рядом, и я слышал, как колотится её сердце.

— Господи, Громов, — выдохнула она. — А ты стал гораздо лучше, чем в институте.

— Практика.

— Сволочь ты. Мог бы и тогда...

— Тогда ты была занята.

Она фыркнула и замолчала. Минут через десять я услышал ровное дыхание — она уснула. Я лежал, смотрел в тёмный потолок и думал, что санаторий определённо идёт мне на пользу.

Утром она ушла в шесть, пока коридоры были пусты. Я проснулся от звука закрывающейся двери и ещё долго валялся, вспоминая детали. В номере всё ещё пахло ею — сладким кремом и ночным сексом. Я встал, открыл балкон и закурил, чего вообще-то не делал уже года три. Внизу по дорожкам парка уже прогуливались первые курортники, и среди них я заметил знакомый сарафан. Ленка шла к бювету своей обычной походкой, чуть виляя бёдрами, и ни одна старуха вокруг не догадывалась, что эта приличная женщина ещё три часа назад скакала на мне голой.

Я усмехнулся и затушил сигарету. Через час у меня были грязи по расписанию, а у неё — бассейн. Но вечером мы договорились повторить.

За оставшиеся десять дней я попробовал с ней всё, что хотел, включая то самое «туда не надо». К концу срока она уже не возражала. Но об этом, пожалуй, в другой раз.