Инструктор по верховой езде

Кира приехала на базу «Солнечный Алтай» в середине сентября, когда лиственницы уже начали желтеть, а по утрам над рекой Катунью стелился густой, словно парное молоко, туман. Я знал её отца, Сергея Ильича, ещё по совместной работе в городе; когда-то мы вместе строили горнолыжный комплекс, но потом я отошёл от дел и купил этот конный двор, чтобы жить среди гор и лошадей. Ильич позвонил мне и попросил принять его дочь на несколько недель – ей, по его словам, требовалось «проветрить голову» после тяжёлого развода и заодно научиться держаться в седле. Я, разумеется, согласился.

Честно говоря, я ожидал увидеть избалованную городскую девицу с капризным ртом. Но когда внедорожник остановился у ворот конюшни и из него вышла Кира, моё дыхание сбилось. Высокая, с копной густых, медового оттенка волос, собранных в небрежный пучок, она двигалась скованно, словно её тело постоянно ожидало удара. Простое серое платье облегало то, что невозможно было скрыть: покатые плечи, изящный изгиб шеи и тяжёлую, тугую грудь, которая лишь подчёркивала общую хрупкость фигуры. Лицо – тонкое, с бледной, почти прозрачной кожей и тёмными, глубоко запавшими глазами, – поражало красотой, но в нём читалась настороженность дикого зверька, попавшего в капкан.

Поселил я её в небольшом гостевом домике из почерневшего от времени кедра, что стоял особняком на краю луга, в двадцати шагах от моего собственного. Первые дни Кира почти не разговаривала, лишь вежливо кивала и односложно отвечала на вопросы. Она вздрагивала всякий раз, когда я оказывался ближе чем на вытянутую руку, и тщательно избегала случайных прикосновений. Однажды, помогая ей сесть на спокойную кобылу Грушу, я привычным движением придержал Киру за талию, чтобы подсадить в седло, – и почувствовал, как под ладонями всё её тело напряглось, словно перед прыжком, а на лице мелькнула тень едва сдерживаемой паники. Я тотчас убрал руки, сделав вид, что поправляю подпругу. С того момента я стал предельно деликатен, не форсируя сближение.

Занятия верховой ездой мы проводили на просторном манеже, окружённом вековыми кедрами, или уходили шагом по горным тропам, где пахло хвоей и диким чабрецом. Кира оказалась старательной ученицей; она внимательно слушала, запоминала, и её страх перед лошадьми постепенно таял. Я ловил себя на том, что всё чаще наблюдаю за ней украдкой: как ветер треплет выбившиеся пряди у виска, как мягко колышется под блузой грудь в такт шагам лошади, как, забывшись, она улыбается солнцу или пролетевшей бабочке. В эти минуты лицо её преображалось, становилось беззащитно-юным, и внутри у меня что-то сладко ныло.

Переломный момент наступил в конце её первой недели. Мы поехали к дальнему озеру – небольшому, почти идеально круглому водоёму с ледяной, кристально чистой водой, затерянному среди скал. Пока я привязывал коней к берёзе, Кира спустилась к воде и, скинув сапоги, ступила босыми ногами на влажный мох. Я подошёл, чтобы предупредить о скользких камнях, но не успел: она оступилась и с тихим вскриком начала заваливаться в озеро. Мгновенно среагировав, я подхватил её, крепко обхватив поперёк талии. На секунду она замерла в моих руках, прижавшись спиной к груди, и я остро ощутил каждый изгиб её тела – упругие лопатки, тонкую талию, податливую округлость ягодиц, коснувшуюся моих бёдер.

Кира судорожно вздохнула и резко отстранилась, но на этот раз в её глазах мелькнуло нечто новое – не страх, а скорее растерянность пополам с волнением. Она коротко поблагодарила и весь обратный путь молчала, кусая губы. А вечером, когда я уже собирался лечь спать, в дверь моего дома тихо постучали.

Я открыл. На пороге стояла Кира в простом хлопковом сарафане, промокшем от севшего тумана и оттого прилипшем к телу, обрисовывая высокую грудь и плавный изгиб бёдер. В руках она держала бутылку красного вина и два глиняных стакана, позаимствованных, видимо, из своей кухни.

– Я не слишком поздно? – голос её дрожал, а щёки пылали ярким румянцем. – Можно мне войти? Мне нужно вам кое-что рассказать.

Я посторонился, пропуская её в полумрак комнаты, освещённой лишь углями в камине. Кира поставила вино на грубо сколоченный стол и, не глядя на меня, заговорила:

– Вы заметили, Антон Павлович, что я... странная. Вы наверняка думаете, что я просто недотрога или капризная городская девица. Но дело в другом. – Она подняла на меня глаза, и я увидел в них блестящую плёнку слёз. – Мой бывший муж... он был очень жесток. Не только морально. После двух лет брака моё тело просто перестало принимать мужчину – оно сжимается, становится каменным, причиняя боль. Врачи сказали, что это психосоматика: мышцы тазового дна спазмируются от страха. Два партнёра после развода пытались... и ничего не вышло. Они уходили. Поэтому я шарахаюсь от прикосновений. Но вы – вы совсем другой. Я не знаю, зачем всё это говорю. Просто... мне показалось важным, чтобы вы знали.

Она резко отвернулась к окну, пряча слёзы. Комната наполнилась тишиной, нарушаемой лишь треском поленьев. Я приблизился сзади и осторожно, невесомо положил ладони на её плечи.

– Кира, – произнёс я тихо, – спасибо, что рассказали. Никто не посмеет сделать вам больно, пока вы рядом со мной. Я ничего не потребую и никуда не уйду. Слышите?

Она всхлипнула и, резко развернувшись, уткнулась лицом в мою грудь. Её плечи сотрясались от беззвучных рыданий. Я гладил её по голове, перебирая медовые пряди, вдыхал запах её волос – горьковатый дым костра, луговые травы и что-то ещё, нежно-пряное, присущее только ей. Постепенно она затихла, подняла заплаканное лицо и, помедлив, сама потянулась к моим губам. Поцелуй вышел солоноватым от слёз, нерешительным, но долгим. Её губы, мягкие и чуть припухшие, дрожали под моими, и я отвечал ей с бесконечной осторожностью, боясь спугнуть.

– Я хочу попробовать, – прошептала она, не открывая глаз. – С вами – попробовать. Но, пожалуйста... очень медленно.

Я подхватил её на руки и, словно драгоценную ношу, перенёс на широкую тахту у камина, устланную овчиной. Уложив Киру на спину, я медленно, одну за другой, расстегнул перламутровые пуговицы её сарафана. Ткань разошлась, открыв простую кружевную сорочку, сквозь которую просвечивали ореолы больших, напряжённых сосков. Кира замерла, кусая губу, но не отстранилась. Я стянул сарафан с её плеч, затем, успокаивающе поглаживая её живот тёплой ладонью, приподнял сорочку вверх, оголяя грудь.

Её красота была совершенна: высокая, упругая, с широкими розовато-коричневыми ареолами грудь вздрагивала от дыхания, на бледной коже тонко проступала сеть голубоватых вен. Я склонился и, почти не касаясь, провёл губами по её ключице, постепенно спускаясь ниже. Когда мой рот осторожно накрыл один из напряжённых бутонов, Кира тихо охнула, но тут же запустила пальцы в мои волосы, прижимая голову к груди. Я ласкал её медленно, нежно обводя языком каждый бугорок, пока не почувствовал, как её тело начинает расслабляться под моими руками – ушли каменные зажимы в плечах, разжались стиснутые бёдра.

Я раздел её полностью. Свет камина золотил шелковистую кожу, играл тенями во впадинке пупка, мягко обрисовывал изящный треугольник курчавых волос на лобке. Кира лежала, слегка прикрыв глаза, но дыхание её участилось. Я опустился ниже, целуя внутреннюю сторону её бедра, чувствуя губами, как подрагивают мускулы. Пахло от неё чистотой горной воды и чуть терпко – возбуждением. Осторожно разведя коленями её сомкнутые ноги, я впервые увидел её интимное место: нежные, слегка припухшие складочки, скрытые под каштановыми завитками, влажно блестевшие в свете огня.

Я не торопился. Сначала лишь подышал на открывшееся мне сокровище, согревая, затем кончиком языка едва коснулся маленькой перламутровой горошины клитора, спрятанной меж губок. Кира вздрогнула и глухо застонала, вцепившись пальцами в овчину. Этот стон стал для меня разрешением. Я стал ласкать её языком медленно, ритмично, стараясь угадывать реакцию по вздрагиваниям бёдер и судорожным вздохам. Постепенно её лоно раскрылось навстречу моей ласке, половые губки набухли, и сквозь сладковатую влагу проступил естественный, пьянящий аромат возбуждённой женщины.

– Я… я, кажется… – прошептала она срывающимся голосом, и в следующий момент её тело выгнулось дугой. Бёдра мелко задрожали, она громко, протяжно вскрикнула, и на мои пальцы пролилась горячая пульсирующая влага. Первый оргазм настиг её так стремительно, что она сама, похоже, не ожидала. Я осторожно прилёг рядом, давая ей отдышаться, и укрыл её ноги пледом.

– Ты как? – спросил я, переходя на «ты» впервые за всё время.

– Я не думала… что так бывает, – она улыбнулась одними уголками губ, и в её взгляде впервые зажглись искорки. – Я думала, что навсегда останусь ледышкой. Но ты… – она вдруг осеклась и покраснела. – Помоги мне попробовать дальше.

Её рука скользнула по моему животу вниз, пальцы нерешительно коснулись через джинсы моего напряжённого, ноющего от желания члена. Я помог ей освободить меня от одежды. В неровном свете камина я увидел, как расширились её зрачки при виде моего возбуждённого органа. Она протянула ладонь и осторожно, словно изучая, погладила ствол от основания до головки. От её прикосновения по позвоночнику пробежал электрический разряд.

– У тебя большой, – прошептала она с испугом и восхищением. – Я боюсь, что не смогу…

– Мы не будем спешить, – я поцеловал её в висок. – Ложись на бок, так будет легче. Если станет больно – сразу скажи.

Кира доверчиво кивнула и повернулась ко мне спиной, слегка согнув верхнюю ногу в колене. Я пристроился сзади и, взяв свой член у основания, начал медленно, очень осторожно проводить головкой по её промежности, увлажняя её собственной смазкой. Затем так же медленно начал входить – миллиметр за миллиметром, замирая при малейшем напряжении её мышц.

Внутри было тесно, невероятно жарко и влажно. Я замер, погрузившись едва на треть длины, и спросил:

– Больно?

– Нет… – выдохнула она. – Это странно, но нет. Продолжай, пожалуйста.

Я продвигался чудовищно медленно, чувствуя, как её внутренние мышцы постепенно уступают, расслабляются, обволакивают меня плотной, пульсирующей волной. Когда я вошёл почти полностью, она издала тихий горловой звук, похожий на мурлыканье, и подалась бёдрами назад, насаживаясь глубже.

– Пожалуйста, двигайся, – простонала она. – Я хочу чувствовать его полностью.

Я начал медленные, осторожные толчки, постепенно наращивая ритм. Кира начала двигаться вместе со мной, её дыхание сбилось, с губ срывались влажные, страстные стоны. Моя ладонь легла ей на живот, прижимая её спину к моей груди, а другая рука скользнула вниз, к клитору. Я хотел, чтобы она снова кончила – теперь вместе со мной.

Мои пальцы кружили вокруг возбуждённого бугорка, член ритмично скользил в распахнувшихся глубинах её лона. Кира уже не сдерживалась – она вскрикивала, запрокидывала голову, тёрлась затылком о моё плечо. Я почувствовал, как её внутренние мышцы начали сжиматься всё чаще и сильнее, как нарастает низкий, утробный гул в моём паху.

– Давай, моя хорошая, давай, – шептал я, кусая мочку её уха. – Отпусти себя.

И она отпустила. С громким, почти рыдающим вскриком Кира забилась в оргазме, её влагалище с неистовой силой сжало мой член, вырывая из меня ответный, неконтролируемый взрыв. Я простонал, уткнувшись лицом в её шею, и излился глубоко в неё, чувствуя, как тёплые толчки заполняют всё её нутро. Волна за волной наслаждения прокатывалась по телу, пока я не опустошился полностью и не затих, всё ещё оставаясь внутри её трепещущего лона.

Мы лежали в сплетении рук и ног, тяжело дыша и слушая, как за окном шуршит горный ветер. Моя сперма тёплыми каплями стекала по её бедру на простыню, но Кира, казалось, этого не замечала. Она повернула ко мне голову, и в её глазах – всё ещё затуманенных, но уже счастливых – отразилось пламя угасающего камина.

– Кажется, я снова полноценная женщина, – прошептала она. – И это только благодаря тебе.

Я прижал её к себе ещё крепче.

С того вечера Кира перебралась в мой дом. Мы больше не разлучались ни на день. Днём она помогала мне на конюшне, училась седлать и обихаживать лошадей, а по вечерам – уставшие, пахнущие сеном и конским потом – мы запирались в нашем кедровом домике, и она снова и снова отдавала мне своё исцелённое тело. С каждым днём её страхи таяли, движения становились смелее, а стоны – громче и откровеннее. Мы любили друг друга на душистом сеновале под шорох лошадей в стойлах, на берегу того самого горного озера, купаясь при луне, и даже в седле – когда я, сидя верхом позади неё, обхватывал её талию и, приподняв подол длинной юбки, медленно входил в её разгорячённое, ждущее лоно, пока кобыла шагом спускалась с горного перевала. И глядя, как ветер играет её медовыми волосами, а на губах цветёт блаженная улыбка, я знал: эта женщина останется со мной навсегда.