Виолончелистка

Она появилась в моей жизни в разгар июльской духоты, когда кондиционер сдох, а желание что-либо делать упало до нуля. Я заказал какую-то мелочь, сейчас уже и не вспомню, что именно — кажется, переходник для старого плеера, который внезапно понадобился. Заказ приняли мгновенно, и меньше чем через час в дверь позвонили.

На пороге стояла она. Высокая, даже выше меня, худая, с резкими, какими-то инопланетными чертами лица, которые кажутся некрасивыми ровно до того момента, пока ты не поймешь, что не можешь отвести глаз. Огромные, слегка раскосые глаза цвета крепкого чая смотрели устало и немного надменно. Русые волосы были собраны в тугой пучок, открывая длинную шею и острые ключицы. Форменная футболка обтягивала небольшую, но упругую грудь, а бейджик гласил: "Катя".

— Ваш заказ, — сухо сказала она, протягивая планшет. Я расписался пальцем по экрану, взял пакет, и тут она вдруг пошатнулась, схватившись за дверной косяк. На вид ей было лет двадцать пять, но в этот момент она показалась совсем девчонкой. Вблизи я заметил капли пота на висках и то, как побледнело ее лицо.

— Эй, ты в порядке? Заходи, выпей воды, а то свалишься прямо на лестнице, — сказал я, отступая вглубь прихожей.

Она хотела отказаться, я видел это по губам, но все же шагнула внутрь. Я усадил ее на кухне, налил ледяной минералки. Она пила жадно, и тонкая струйка побежала по подбородку вниз, исчезая в вырезе футболки. Мы разговорились. Оказалось, она работает без выходных, потому что копит на учебу. Консерватория, класс виолончели. Глядя на ее длинные, нервные пальцы, обхватившие стакан, я легко в это поверил. Пальцы музыканта. Ее скованность и отстраненность вдруг обрели смысл — девочка явно была не из этого мира, мира суеты и уличной жары. Наш разговор был похож на игру: я задавал вопросы, она отвечала коротко и сухо, но во взгляде появилось что-то искрящееся. Я чувствовал, что ей не хочется уходить из прохлады моей квартиры. Ну, а мне не хотелось, чтобы она уходила.

Аккуратно, полунамеками, я перевел разговор на тему отдыха. Она сидела, закинув ногу на ногу, и ее грязные кроссовки смотрелись диким контрастом с моим светлым кухонным гарнитуром. Я предложил ей снять обувь и побыть еще немного. К моему удивлению, она согласилась. Потом был кофе, уже неспешный. Катя скинула кроссовки и теперь сидела, поджав под себя одну ногу, и рассматривала мою коллекцию винила на стеллаже. В ее позе уже не было напряженности. Мы болтали о музыке, о Гайдне и Шостаковиче, и с каждой минутой ее голос становился тише и интимнее.

— У тебя тут целый рай для затворника, — сказала она, обведя глазами комнату. — И кровать прямо посреди зала, как сцена.

— Ага, — усмехнулся я. — Можно сказать, мой личный зрительный зал.

— И часто у тебя бывают зрители? — спросила она с вызовом, глядя мне прямо в глаза.

Вместо ответа я подошел к ней. Я не торопился, давая ей возможность отступить. Но она не отступила. Моя ладонь легла на ее талию, ощутив под тонкой тканью жар тела. Другой рукой я вытащил шпильку из ее волос, и тяжелая копна упала на плечи. Пахло от нее кожей, летним асфальтом и едва уловимыми духами. Я наклонился и поцеловал ее в шею, чуть ниже уха. Катя шумно выдохнула и запустила свои длинные пальцы в мои волосы, сжав их в кулак — не сильно, но властно.

— Я думала, ты только воду предложишь, — прошептала она.

— Вода — это только начало, — ответил я, расстегивая молнию на ее джинсах.

Джинсы упали на пол, за ними последовали трусики — простые, хлопковые, что меня несказанно возбудило. Никаких кружев, никакой подготовки. Я стянул с нее футболку. Грудь действительно оказалась маленькой, с бледно-розовыми, почти незаметными сосками. Катя, не смущаясь, перешагнула через одежду и осталась стоять в одних тонких носочках. Ее тело было поджарым, с длинными мышцами, словно у танцовщицы. Я обнял ее за ягодицы, подхватил и усадил на край обеденного стола. Она тут же раздвинула ноги, притянув меня к себе. Мое лицо оказалось прямо напротив ее промежности. Лобок был выбрит наголо, открывая вид на длинные, безупречно симметричные половые губы, которые уже набухли и слегка разошлись, обнажая влажную, блестящую розовую глубину.

Я опустился на колени и провел языком по всей длине этой совершенной щели, от низа до клитора. Клитор у нее был маленький и острый, как нераспустившийся бутон. Катя охнула и вцепилась руками в мои плечи. Вкус у нее был пряный, мускусный, с легкой кислинкой. Я стал лизать ее размеренно, погружая язык все глубже, наслаждаясь тем, как ее дыхание становится прерывистым. Язык мой исследовал каждую складку изнутри, а нос терся о клитор. Она двигала тазом мне навстречу, насаживаясь на мой язык.

— Черт... какой ты... — она не договорила, так как я в этот момент ввел ей внутрь сразу два пальца, а губами обхватил клитор и начал посасывать. Пизда ее была узкая, тугая и внутри удивительно горячая. Я трахал ее пальцами, чувствуя, как она сжимается вокруг них, и продолжал терзать клитор языком. Катя вдруг дернулась и кончила молча, лишь широко раскрыв глаза и закусив до белизны свою нижнюю губу. Она вся выгнулась дугой, опираясь на руки за спиной, и я почувствовал, как ладонь заливает ее соком. Судорога прошла по ее животу.

Я поднялся и вытер мокрые губы. Мой член уже болезненно упирался в ширинку. Катя, еще не пришедшая в себя, сползла со стола и сама расстегнула мои джинсы. Она сделала это резко, нетерпеливо, почти по-мужски. Мой хуй, туго обтянутый кожей, вырвался на свободу.

— Ого, — только и сказала она, оценив размер. — И кривой какой.

— Искривленный у основания, — поправил я ее словами из какого-то идиотского учебника анатомии.

Катя усмехнулась, взяла член у основания, сдвинула крайнюю плоть вниз, обнажая набухшую багровую головку. Она смотрела на него изучающе, как на новый музыкальный инструмент, а потом, не говоря ни слова, обхватила головку губами. Ее рот был прохладным после воды, и от этого контраста меня передернуло. Катя сосала не торопясь, пробуя на вкус, ее язык описывал круги вокруг уздечки, а одна рука массировала яйца. Она заглатывала ствол, проталкивая его глубже в горло, и я почувствовал, как головка упирается во что-то твердое. Ни рвотного рефлекса, ни паузы. Профессиональные, выверенные движения. Эта девочка из консерватории знала, что такое тренировка.

— Глубже хочешь? — спросила она, отрываясь на секунду и глядя на меня снизу вверх своими чайными глазами. С губ ее тянулась нить слюны.

— Хочу, — еле выдавил я.

Она улыбнулась и заглотила член так глубоко, что уткнулась носом в мой лобок. Потом еще раз. И еще. Ее ртом можно было забивать сваи. Я чувствовал, как горло туго обжимает головку. Чтобы не кончить сразу, я схватил ее за волосы и отвел назад. Она поняла.

Я поднял ее с колен, развернул и повел к той самой "сцене" — кровати. Завалил на смятые простыни, широко развел ее длинные, стройные ноги. Ее промежность снова была передо мной, влажная и раскрытая, готовая принять. Я вошел в нее одним резким толчком, до самого конца. Катя вскрикнула и обхватила меня ногами за поясницу. Внутри она была фантастически тесной, скользкой и горячей. Я начал трахать ее быстро, безжалостно, срывая злость за долгое воздержание. Она подмахивала мне в такт, сжимая мой член мышцами так, что я чувствовал каждое движение. Потом я замедлился, начал двигаться плавно, с наслаждением, полностью вынимая головку и снова погружаясь до упора в ее мокрую, хлюпающую глубину.

— Кончи на меня, — прошептала она, заглядывая в глаза. — Хочу увидеть.

От этих слов у меня сорвало крышу. Я вышел из нее, лег рядом и стал быстро дрочить свой мокрый от ее соков член. Катя приподнялась на локте и завороженно смотрела. Сперма ударила струей, залив ей низ живота, одну грудь и попала на ключицу. Она провела пальцем по белесой густой капле, растерла ее между пальцев и, не сводя с меня глаз, медленно облизала палец.

— Очень вкусно, — сказала она тихо. — Музыканту полезно.

Я лежал и смотрел на нее, обессиленный и опустошенный. Она же, наоборот, казалась полной энергии. Девушка-курьер, студентка консерватории, глотающая хуй как заправская шлюха и рассуждающая о пользе спермы. Контраст сводил с ума.

— Пойдем в душ? — предложил я.

— Нет. Я так люблю. Пусть остается, — она потерлась щекой о мое плечо. — Давай просто полежим пять минут. У меня еще три заказа.

Мы лежали молча, но я кожей чувствовал, что продолжение будет. Такие истории не заканчиваются одним разом. И я не ошибся. Через три дня она снова стояла на моем пороге, но на этот раз без планшета и без бейджика. Она просто пришла, с бутылкой дешевого красного вина и виолончелью в тяжелом кофре.

— Я подумала, что будет честно, если я сыграю тебе на том, на чем учусь играть. А ты потом сыграешь на мне, — сказала она с той же надменной и одновременно смущенной улыбкой.

Это был первый раз, когда я слушал Баха в живом исполнении, сидя абсолютно голым в собственной гостиной. И это был первый раз, когда она позволила взять её в попку. Я готовил ее долго, вылизывая и массируя тугое колечко ануса, вводя сначала мизинец, потом два пальца. Катя, не переставая, терла свой клитор, лежа на животе, и лишь по ритму дыхания я понимал, когда нужно добавить еще. Ее жопа была такой же идеально тесной, как и все в ней. Когда мой член, смазанный ее же соками, вошел в эту горячую узость, она застонала совсем по-другому — низко, утробно, как звучит самая толстая струна виолончели. Я трахал ее очко медленно, сантиметр за сантиметром, пока член не погрузился полностью. Катя лежала ничком, вцепившись зубами в подушку, и только тяжелое дыхание говорило о том, что она жива.

С тех пор мы встречались пару раз в неделю. Ее холодность на публике и животная, почти механическая страсть в постели стали моим личным наркотиком. Я учил ее расслабляться, а она учила меня терпению.

Развязка наступила через месяц, когда она попросила меня о небольшой услуге: подыграть ей на фортепиано для ее консерваторской подруги по имени Лиза, которая придет "посмотреть ноты". Лиза оказалась пышечкой-хохотушкой, полной противоположностью Кати. Они сели на диван, я сел за инструмент. Но через полчаса ноты были забыты, а еще через час Катя впервые на моих глазах целовала другую девушку, а потом и сама раздвигала ее пухлые ляжки перед моим лицом.

— Ты же говорила, что не любишь, — сказал я, когда они обе лежали на моей сцене-кровати, мокрые от пота и утомленные.

— Я не люблю на работе, — поправила меня Катя, отпивая глоток остывшего чая. — А тут у меня отпуск.

И она засмеялась, поглядывая на Лизу, которая в этот момент с интересом и еще неопытным рвением изучала языком ее набухший, острый как лезвие клитор. В тот вечер я понял, что стать частью ее репертуара — лучшее, что могло со мной случиться этим душным летом.