Уроки любви от маминой подруги

Мне было двадцать. Тот странный во всех смыслах отпуск случился, кажется, в последнее по-настоящему жаркое лето, которое я застала перед тем, как жизнь окончательно стала взрослой и серьёзной. Мать выбила две путёвки в Ессентуки. Санаторий «Шахтёр» — звучало как приговор. Я представляла серые стены, запах казённых одеял и бесконечное питьё противной минералки из кружек с носиком. Действительность оказалась куда причудливее.

Вместо унылой больницы мы попали в старый, но ухоженный корпус с лепниной и огромным, запущенным парком. Пока мать пропадала на грязевых ваннах и орошениях дёсен, я слонялась по аллеям с книжкой, разглядывая отдыхающих. Контингент был специфический: в основном, люди возраста моей мамы, с одышкой и в панамах. Из молодёжи — никого, кроме меня и долговязого сына какой-то важной тёти из администрации, но от него так разило одеколоном, что я предпочла бы общество садовых скульптур.

Всё изменилось на третий день, когда в нашу двухместную палату вплыла Рита. Маргарита Павловна — лучшая подруга матери ещё с их общего кулинарного техникума. Я видела её в последний раз лет десять назад. Тогда она казалась мне просто громкой тёткой с химической завивкой. Теперь же передо мной стояла женщина, которую язык не поворачивался назвать «тётей». Да, ей было сильно за сорок, но как же она себя несла. Яркая брюнетка с высокой причёской, в брючном костюме, который обтягивал всё ещё стройные бёдра, с золотыми серьгами-кольцами и таким густым, тягучим парфюмом, что у меня сразу же запершило в горле.

— Ой, козочка моя! — всплеснула она руками, увидев меня, и тут же прижала к своей большой, мягкой груди. — Вымахала-то как! Паспорт уже небось не проверяют, когда в вино-водочный заходишь?

Я что-то пролепетала в ответ, краснея. Рита поселилась этажом выше, в роскошном одноместном «люксе» с балконом и видом на питьевую галерею. С этого дня наш скучный распорядок рухнул. Мать расцвела, они с Ритой часами шептались в нашем номере, а вечерами Рита вытаскивала нас «в люди». Оказалось, она знала здесь всех: от массажистов до главврача. С ней везде можно было пройти без очереди, а в ресторане официанты ставили на наш столик не только кефир и паровые котлеты, но и запотевший графин с белым вином.

На пятый вечер мать свалилась с давлением. Рита сама принесла ей капли, уложила в постель и трагическим шёпотом объявила, что завтра с утра ей ехать на какую-то «грязевулканическую» экскурсию за сорок километров, а я, так уж и быть, остаюсь на хозяйстве. Но вечером, когда мать уснула, моя «тётя Рита» преобразилась. Она стала просто Ритой — хищной, весёлой и немного опасной.

— А ну, хватит киснуть, — она схватила меня за руку своей унизанной кольцами пятернёй. — Устроим девичник. У меня в номере коньячок армянский, лимончик. Посидим, погутарим. Не дело молодухе с больными сидеть.

Я попыталась отказаться, сославшись на мать. Но Рита только фыркнула:

— Да что ей сделается? Спит. Я зашла — даже не пошевелилась. Давай, накинь что-нибудь поприличнее, а то ходишь, как сирота казанская, в этом трикотажном мешке. И губы накрась.

Властность Риты подавляла. Я, сама не понимая зачем, натянула своё единственное парадное платье в цветочек, чуть тронула ресницы тушью и выскользнула из номера. Сердце колотилось так, будто я шла на первое свидание.

Люкс Риты поразил меня с порога. Он был залит оранжевым светом торшера с бахромой. На журнальном столике действительно стояла бутылка коньяка, вазочка с виноградом и блюдце с нарезанным лимоном. Но главное — в кресле, вальяжно закинув ногу на ногу, сидел мужчина. Я застыла в дверях.

— Заходи, не робей, — прощебетала Рита, скидывая на спинку кровати свой шифоновый палантин. — Это Леонид Григорьевич, мой массажист. Золотые руки. Лёня, это Линочка, дочь моей подруги, про которую я тебе рассказывала. Студентка.

Мужчина неспешно поднялся. Ему было, наверное, под пятьдесят. Высокий, сухощавый, но с заметным, упругим животиком под тенниской-поло. У него были странные, очень светлые, почти прозрачные глаза и длинные музыкальные пальцы с аккуратными ногтями. От него веяло спокойной, уверенной силой. Не то что Азя из того крымского домика — здесь была другая порода. Бархатная.

— Очень приятно, — он слегка склонил голову, и я заметила, как дрогнули в усмешке его тонкие губы.

Рита тут же усадила меня на диван, сунула в руку рюмку с коньяком.

— Пей, это для моциона. Сосуды расширяет, настроение поднимает, — она подмигнула, и я поняла, что спорить бесполезно.

Коньяк обжёг горло, но внутри разлилось долгожданное тепло. Я закашлялась, они засмеялись. Рита тут же наполнила рюмку снова. Она сидела в кресле, попивая коньяк из пузатого бокала, и травила анекдоты — один пошлее другого. Леонид Григорьевич поддерживал беседу, изредка вставляя двусмысленные шутки, от которых у меня горели уши. Они обсуждали меня в третьем лице так, будто я была неодушевлённым предметом.

— Ты посмотри, Лёнь, какая фигурка. Тоненькая, звоненькая. А талия! Мне бы такую. Ей бы бюстгальтер другой, с пуш-апом, и вообще отбоя от кавалеров не было бы.

Я ёжилась, сжимая рюмку. Коньяк сделал своё дело — комната поплыла, звуки стали ватными, но внизу живота начал разливаться непонятный, томительный зуд. Мне льстило их внимание. Я чувствовала себя не просто «дочкой подруги», а женщиной, которую оценивают. От Ритиного парфюма, смешанного с запахом коньяка и лимона, кружилась голова.

В какой-то момент Рита поднялась.

— Ну, я в дамскую комнату, припудрю носик. Вы тут пока пообщайтесь, молодёжь.

Дверь в ванную захлопнулась. Мы остались вдвоём. Повисла пауза. Леонид Григорьевич неторопливо подсел ближе. От него пахло каким-то дорогим лосьоном и табаком.

— У тебя шея забита, — тихо произнёс он, не глядя мне в глаза. — Я массажист, я вижу. Остеохондроз юношеский. Мать говорила, ты над учебниками всё время сидишь?

Я кивнула, боясь пошевелиться. Его пальцы неожиданно легли на мой загривок. Прикосновение было невесомым, но меня будто током ударило. Большой палец прошёлся вдоль позвоночника, и я почувствовала, как соски мгновенно затвердели и упёрлись в тонкую ткань платья.

— Вот здесь, видишь, спазм, — продолжал он ледяным, спокойным тоном, в то время как его руки уже мяли мои плечи, сдвигая бретельки платья. — Надо размять. Иначе к тридцати будешь скрипеть, как несмазанная телега.

Я молчала, вцепившись в край дивана. В голове билась мысль: «Надо встать и уйти. Мама. Рита сейчас выйдет». Но тело предало. Я закрыла глаза и чуть откинулась назад, навстречу его рукам.

— Вот так, хорошая девочка, — его дыхание обожгло мне ухо.

Я не слышала, как открылась дверь ванной. Только мягкий вскрик Риты: «Ой!» заставил меня вздрогнуть и открыть глаза. Но вместо того, чтобы возмутиться, подруга моей матери стояла в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрела на нас с какой-то странной, пьяной и удовлетворённой улыбкой.

— Лёня, Лёня, — протянула она с шутливой укоризной. — Тебе дали палец, ты уже руку по локоть запускаешь. Дай девочке хоть коньяку допить.

Она подошла к столику, плеснула себе ещё, залпом выпила. А потом сделала то, от чего у меня всё внутри рухнуло и перевернулось. Она подошла сзади к Леониду, обвила руками его грудь поверх тенниски, и, глядя мне прямо в глаза поверх его плеча, прошептала:

— Линочка, расслабься. Лёня плохого не посоветует. Хочешь, покажу, что значит «золотые руки»?

Я понимала, что это конец. Конец моей прежней, правильной жизни. Но в эту секунду я хотела только одного: чтобы его пальцы спустились ниже. Рита, словно прочитав мои мысли, ухмыльнулась, отстранилась от своего любовника, подошла ко мне и одним резким движением дёрнула вниз молнию на моём платье. Ткань соскользнула на пол, оставив меня в одном скромном белом лифчике и трусиках.

— Смотри, Лёнь, какая прелесть, — выдохнула Рита мне в затылок, и её горячие, влажные губы коснулись моей шеи. — Целочка. Ты только не спугни.

С этого момента для меня исчезло всё: время, стены санатория, больная мать этажом ниже. Я провалилась в какой-то тягучий, пряный сон. Леонид уложил меня на прохладные простыни Ритиной кровати, и его длинные, действительно золотые пальцы начали свой танец. Они разминали не мышцы, а что-то глубоко внутри меня, вытаскивая наружу желания, о которых я даже не подозревала.

Рита не ушла. Она сидела рядом, гладила мои волосы, что-то шептала на ухо, пока её любовник медленно, очень медленно стягивал с меня бельё. Когда он вошёл в меня, я вскрикнула не столько от боли, сколько от шока переполнявших меня чувств. Рита тут же накрыла мой рот горячей ладонью.

— Тише, сладкая, тише. Ты же не хочешь разбудить отдыхающих? Терпи. Сейчас будет хорошо.

И она оказалась права. Боль отступила, растворилась в ритмичных, глубоких толчках. Леонид любил умело, внимательно, глядя мне в глаза своими жутковатыми прозрачными глазами. Но самым странным было ощущение Риты рядом. Её рука скользнула по моему животу вниз, отыскала клитор. Это двойное проникновение — мужчины внутри и женских пальцев снаружи — взорвало меня. Я забилась в оргазме, кусая простыню, чтобы не заорать.

Меня перевернули. Рита легла рядом, и я, подчиняясь её властному шёпоту, стала целовать её грудь, чувствуя, как Леонид снова овладевает мной сзади. Это была карусель из сплетённых тел, запаха коньяка и Ритиного парфюма.

Я очнулась далеко за полночь. В номере горел ночник. Рита и Леонид сидели за столиком, закутанные в халаты, и тихо смеялись, чокаясь рюмками. Увидев, что я открыла глаза, Рита подмигнула мне и поманила пальцем.

— Иди сюда, козочка. Реабилитация.

Я, пошатываясь, подошла к столику на ватных ногах. Всё тело ныло. Леонид молча налил мне рюмку коньяка и подвинул лимон. Рита протянула мятую пачку «Явы». Я никогда не курила, но сейчас взяла. Затяжка обожгла лёгкие.

— Ну что, студентка, — Рита смотрела на меня с хитрой, материнской нежностью. — Сдала экзамен на "отлично". Матери ни слова, конечно. Это наш с тобой и Леонидом Григорьевичем маленький секрет. Поняла?

Я закивала, жадно затягиваясь сигаретой. Голова гудела, но это была странная, лёгкая эйфория. Я чувствовала себя посвящённой в какой-то тайный орден. На столике, рядом с блюдцем, лежал и блестел хромированной отделкой Ритин маленький фотоаппарат.

— А знаешь что, — вдруг оживилась Рита, беря аппарат в руки. — Такое событие нужно запечатлеть. Нам ведь, девочкам, память нужна. Верно, Лёнь?

Она подмигнула массажисту. Тот понимающе усмехнулся и распахнул халат, обнажив крепкое, покрытое проседью тело.

— Иди сюда, красавица, — Рита подтолкнула меня к нему. — Встань на колени. Вот так. Сделаем семейный портрет на фоне курорта.

Я безвольно опустилась на колени перед мужчиной, которого знала всего несколько часов. Рита направила на меня объектив. Леонид властно взял меня за подбородок, притягивая к своему наливающемуся силой члену.

— Улыбнись, милая, — скомандовала лучшая подруга моей матери. — Скажи «сы-ы-ы-ыр».

Щелчок затвора навсегда отрезал мою прошлую жизнь. Я улыбнулась, обхватывая губами его член, чувствуя на языке терпкий вкус коньяка и соли. На обратном пути из Ессентуков мать удивлялась, какая я стала спокойная и мечтательная. А Рита в соседнем кресле хитро улыбалась, пряча в сумочке отснятую пленку, и говорила, что «минеральные источники творят чудеса». Я и не спорила.